Заполярный мобильник





Вообще, наша работа и жизнь на Заполярном профиле, требовала от нас постоянного новаторства и изобретательства. Мы должны были все время что-то изобретать. Конечно, тут были и велосипеды, давно придуманные на Материке, но были и настоящие know how. Одним из таких know how , конечно, был наш Заполярный мобильник, который мы сделали под нашу станционную диву, с белыми воротничками, Флёру Абдурахманову. Дело в том, что Заполярная тундра, с её бесконечной обозреваемостью, ветром и температурой, вносила соответствующие коррективы в проблемы нашей личной гигиены… Эта проблемы сразу обнажались, когда мы задерживались на каком-либо пикете и наши балки сразу приобретали совсем неприглядный вид: даже не хочется  говорить об этом. Нам мужикам, со всем этим, особых проблем не было. Мы могли открыть свои краники, в самых неподходящих для этого условиях, и делали это порой вопреки всякому здравому смыслу: против ветра. Но вот с нашими девушками здесь дело обстояло хуже. И уж совсем худо с этим, обстояло дело у нашей станционной дивы – Флёры, поскольку, она всё время была привязана к станции. Мы решили эту проблему достаточно быстро, и после жарких споров остановились на параллелепипеде, образованном из четырёх направляющих, с заострёнными с одной стороны концами, обшитым плотной, брезентовой тканью, открытым с обоих торцов, с одной дверцей на косяках, для входа. Такой брезентовый параллелепипед втыкался в снег, служил надёжной защитой от яростного Заполярного ветра и, излишне любознательных глаз. Это была, без сомнения, первая в истории человечества, модель мобильного туалета. Это была простая конструкция, но ведь всё гениальное – всегда просто! Конечно, запатентуй мы своё устройство, оно бы сейчас принесло  кучу денег. Хотя кому они нужны… Нет ни Аркадия, ни Лёвушки, да и мне тоже, не особенно нужно.

Наша конструкция была легка и компактна. Она легко переносилась под мышкой и хранилась у нас во внешних грузовых ящиках балка. Флёра чуть с ума не сошла от радости, когда заполучила такой подарок. А мы все вместе, без стыда и совести, наблюдали за ней в окошко нашего балка, когда она в первый раз, с нашим творением под мышкой, с гордым видом отправилась на своё действие и облегченно вздохнули, когда она возвратилась обратно, с довольной физиономией.




Маэстро





Дорога, по которой я шагаю, постепенно поднимается и плавно переходит со второй, надпойменной террасы на последнюю – третью. И вот уже виден остов, законсервированной Тазовской буровой и ажурная конструкция антенны радиостанции . Квадратная конструкция антенны установлена на высокой мачте, которая прочно удерживается на земле, с помощью нескольких растяжек. Рядом с мачтой антенны, расположен щитовой дом – контора бывшей Тазовской экспедиции глубокого бурения. Тазовская глубокая скважина, была запроектирована, как опорная, но то ли вместо её пробурили  дублера на 500м, то ли она, как и положено  было здесь, закончилась аварией на 500м, никто толком сказать не мог.

Вообще, технический прогресс в этих краях, развивается по  нехитрому сценарию, из четырех действий. Финансируют, начинают, ломают, списывают и консервируют. Причём, в этом сценарии обязательными, были только первое и четвертое действие, а остальные, либо опускались, либо ограничивались просто ремарками. В соответствие, с упомянутым уже выше сценарием, Тазовская скважина, похоже была списана и законсервирована – законсервирована до лучших времен. Вот эти времена и настали. Но они оказались не буровыми, а сейсмическими. И теперь всё это буровое хозяйство и контора, и радиостанция и всё прочее, переходило к нам – к Тазовской с/п 59- 60. “А по какому сценарию будут развиваться события теперь у нас? Ведь мы, и так уже наломали порядком дров, в Салехарде.”

Я по ступенькам поднимаюсь в контору. Вот дверь в радиорубку. За дверью, за столом, на котором стоит гудящая и вся светящаяся, мощная базовая радиостанция, А рядышком сидят Волков с Аней. Они сидят так тесно прижавшись друг к другу, что кажется, что какая-то неведомая гравитационная сила, непреодолимо притянула их друг к другу. Волков был не только любителем клубнички и бездарем – начальником. Он был еще блестящим коротковолновиком. Это поразило меня, ещё во время нашей речной одиссеи, в низовьях Оби. Я у него в рубке, начинается сеанс радиосвязи с экспедицией. Надрывно гудят преобразователи высокого напряжения. Начинает пищать морзянка. Это он начинает работать на ключе нашего партийного ПАРКС, и я уже не могу оторвать от него глаз. Его худощавое, заострённое лицо, начинает преображаться и приобретать необычную для него, одухотворённость. Глаза блестят. Взгляд – сосредоточен. Вот звучат его позывные: – тититатитатитатататититататат….

Я не отрываясь, слушаю эти прерывистые звуки и не свожу с него глаз. Смотрю на его руку, держащую круглую ручку передающего ключа. Я смотрю на сумасшедшую работу его кисти и слушаю бешенный ритм звуков, рождающихся при этом. Я заворожен ими. Выражение его лица постепенно становится отрешенным. Он уже не со мной. Он уже за пределами радиорубки. Он весь в потоке звуков, которые он передает. Потом, он замолкает и, вращением лимба приёмника, настраивается на ответный сигнал. Вот он – татататититатататитититата. И тут начинается сумасшедший диалог с невидимым собеседником в экспедиции, с помощью, бессмысленной для меня, какофонии пищащих звуков. Он хватает листок и начинает на нем быстро, быстро писать, преобразуя этот бешеный, и абсолютно никак не воспринимаемый мной, поток звуков, в такую, нужную для нас, информацию. Волшебник, Кудесник. У него на лбу капельки пота. Сеанс окончен. Я заворожен Я загипнотизирован. Я весь во власти Волкова. И у меня на языке только одно слово – Маэстро.




В объятиях Аннушки




Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер, для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск. Пахнет приторно – сладким, авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом, жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда более неудобное и жесткое место – место оператора, первой в стране, Заполярной сейсмической партии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки, на проплывающие под нами озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли.” А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас спасёт?”. Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер и мы падаем вниз!? Куда!? Нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской рабочей лошадки, отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта, а рядом, на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке. Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но, к счастью,  вовремя узнаю, что автобус, который я жду, появится только в следующем тысячелетии.




Два сапога




Краев был не только бывший комсомольский функционер. Он был ещё умница от природы. Мне нужно было ограждение от Волкова, а Краев был идеальным человеком для этого. Я не мог и не хотел участвовать в партийных политических разборках. От моей работы в партии, зависело слишком много или вернее все. Я был рабочим механизмом в партии и должен был исполнять роль метронома. Я не мог ошибаться и допускать каких – либо оплошностей, в этой, полуживой партии, а Краев постепенно и умело изолировал Волкова от меня. Он стал буфером между мной и Волковым. Конечно, сказался его большой опыт работы на посту секретаря  комсомольской организации в Свердловском  Горном. Это был типичный, партийный функционер, но с незаурядным аналитическим умом. Он не лез никуда на рожон и всё тщательно просчитывал. Он просчитается в жизни, наверное, только один раз, когда много лет спустя, по нелепой случайности, погибнет под колёсами машины, у порога своей Московской квартиры.

Мы идеально подходили друг для друга. Мы были близнецы и по возрасту, и по образованию и по интеллекту. Мы понимали друг друга, с полу слова. . Мы были два сапога пара, с той лишь разницей, что Аркадий, был политиком, наверное, с пелёнок, а я – бойцом, с того же возраста. Аркадий вступил в партию ещё в институте, в середине пятидесятых, когда каждому дебилу в стране, уже стало ясно, что КПСС не несёт никаких светлых идеалов, а это просто партия власти и карьеристов. Но он держал нос по ветру и тотчас вернул партбилет в 90-х, когда партия потеряла власть. Он хотел делить с партией её дивиденды, но отнюдь не её проблемы.




Кто есть who?





Вообще, у этой сладкой парочки: Аркадия и Зины, не было особенного резона суетиться. Не затем они оставили свою дочку – кроху в далёкой Башкирии, чтобы надрывать здесь свои животы. Конечно, им нужно было просто поправить свой отощавший семейный бюджет, да и должности у них для этого, были самые, что ни на есть, подходящие. На этих местах могли усидеть, совсем далекие от геофизики, геофизики – с дипломами, конечно. Это были теплые места, в полевых сейсмических партиях для геофизиков, даже в суровую Сибирскую зиму. Сплошь и рядом, здесь работали круглогодичные партии, с вакансиями на эти места. Но я не мог ждать. Я должен был суетиться. Я знал, это мне еще объяснили в Тюменском тресте, что за всё в партии, отвечает оператор. И в первую очередь за провал партии. А всё шло к этому. Но не затем я сюда прибыл, чтобы поставить штамп провального оператора на свое седалище.

Я давлю на Краева и задаю ему отнюдь не риторический вопрос. “Кто здесь главный геофизик?! Кто отвечает за материал?! Ты или Волков?!” И Краев засуетился. Мы переходим на одноточечную методику со взрывами, в центре приемной линии. Власть в партии переходит в наши руки. “А Волков? “ А Волков ищет утешение у своей новой пассии – юной радистки Ани. Мы  же устремляемся вперёд… Партия сразу ожила. Все почувствовали вкус работы, значимость своих трудов и свою значимость. Ведь каждом из нас, в том числе и в рабочих, несмотря на присущий наш изначальный, алчный монетаризм, лежало затаённое желание, быть причастным к великим делам и называть себя первооткрывателем Ямальских недр. Но устремляться то,  было некуда.

Эти Обские протоки, могли свести с ума, самого флегматичного оператора. Их коварство не знало предела. Они, либо запирали себя от непрошенных гостей своими мелями, сразу на входе, либо их впускали, затем сажали на мели и пытались удержать навечно. Каждая посадка на мель нашей самоходной баржи, где стояла наша станция, для меня был страшным стрессом. Все наши последующие, многочисленные попытки сняться с  мели, превращались  в кошмарный сон наяву. При каждой такой попытке, коса приемной лини оказывалась в страшной близости от кормы самоходки, и в любой момент могла быть затянута под ней и намотана на винт, а это означало бы полное прекращение наших работ на неопределённый срок.

Длина  проток не превышала 5-7 км., и мы не могли на них разогнаться и добиться, более или менее нормального, темпа работ. К тому же, их ширина была явно недостаточна для маневрирования,  с нашими громоздкими гидромониторами. Конечно, ещё сказывалось ограниченность тягловых сил. У нас был только один буксирный катер – 150-ти сильный катер, типа “Ярославец”, который был задействован для перестановки гидромониторов, с пикета на пикет. Больше буксирных катеров в партии не было, и когда на нем отправлялись в Салехард за продуктами, работы просто прекращались на 2 и более дней. К тому же, речные волки этого катера, время от времени, вносили серьезный переполох в нашу, и без того хлопотливую жизнь, своими нестандартными действиями: как наматывали трос на винт этого единственного  буксира или придумывали что-нибудь ещё.. Ну, и наконец, банный день или массовый алкогольный пикник до посинения и одурения, явно не прибавлял  количества отстрелянных, речных километров и не способствовал выполнению нашего проектного задания. Которое, даже страшно подумать, было рассчитано из средней производительности многолетних, укомплектованных и оснащенных Березовских партий, с бурением в обычных породах, а не в мерзлоте, как сплошь и рядом, приходилось нам.




Не щадя живота




Разобравшись с палеозойским фундаментом, мы с Краевым впадаем в отчаяние от плоской волны-помези, которую  регистрируем в области первых вступлений. Я, к своему стыду, за два года сумасшедшей операторской работы,  уже успел подзабыть многое из того, что так упорно вдалбливали в наши бестолковые головы, корифеи отечественной сейсморазведки, И.И. Гурвич с Л. Рябинкин, ну а Краев, похоже, так и не успел набраться этой полезной информации, в пылу своей суматошной комсомольской работы, в Свердловском Горном, где он последние два года возглавлял комсомол. Помеха, к счастью, оказалась  головной волной от кровли палеозоя, которая настойчиво вылезала на всех наших сейсмограммах, начиная с трехсот метров. Никакие технические приемы в каналах приема и возбуждения, нам не помогали и было ясно, что нужны методические приемы: изменять методику наблюдений и переходить на сокращенный, 250-ти метровый интервал наблюдений, и одноточечную систему отстрела. Это означало отступление от проекта и необходимость согласования с экспедицией. Мы на коленках переписываем проект, в котором от начального дебильного проекта, уже ничего не осталось.  Запрашиваем экспедицию и ждем… А Краев отдается своиму новому хобби: денно и нощно вялит, приобретённых на берегу муксунов, на капитанском мостике нашего многофункционального “Ак. Заварицкого”, который был в партии и буксиром, и камералкой, и ещё, бог знает, чем. Муксуны на капитанском мостике, истекают своим тягучим янтарным жиром и источают умопомрачительный аромат, способный, кого угодно, свести с ума, а Аркадий, не щадя живота, защищает их от алчных посягательств, любителей закусить свежей строганиной.




Новые эры сейсморазведки.




Я вхожу на борт самоходки – самоходной 20-ти тонной баржи “Пышма”, которая отныне, должна стать моим родным, плавучим домом, по крайней мере, на пару месяцев. Самоходка разделена металлической перегородкой на два отсека – передний и задний. Спускаюсь по свеже  сделанной деревянной лестнице, в передний отсек. В нос сразу ударяет бодрящий запах, свежевыстроганных пиломатериалов. Передний отсек был отведен для сейсмостанции и для ее обслуги, то есть для меня, для моего помощника и, может быть, ещё для кого-то. А вот и сама сейсмостанция: родная СС-26-51Д, с двумя большими стойками усилителей, с осциллографом и прочими атрибутами. Цифры и надписи напротив клювиков переключателей – фильтров ВЧ и НЧ, были почти стёрты. Похоже, у этой станции, позади тяжелая трудовая жизнь. А вот и мой помощник, молодой приятный парень, Юрий Ратовский. “Марлен – Юра.” Я приступаю к своим обязанностям оператора сейсмостанции или проще – оператора СС. По проекту, наша партия должна была начать полевые работы, с речного, рекогносцировочного профиля, в низовьях Оби: от Салехарда до Обской губы. Затем, партия, в середине июля, должна была перебазироваться в поселок Тазовское, в Тазовской губе, провести там речные работы по реке Таз и, уже по результатам этих работ, определить участок для зимних, площадных работ.

Это был, чертовски заманчивый проект. Но, каждому, мало-мальски знающему геофизику, с самого начала было ясно, что всё это утопия и авантюра, поскольку  проект требовал от нашей полуукомплектованной и полуоснащенной партии, решение комплекса сложных, организационных и методических задач, таких как:
*проведение речных сейсморазведочных работ, в низовьях Оби и в низовьях Таза;
* перебазировка партии и её оборудования из Салехарда в Тозовск с их маломощными причалами;
* разработка, впервые в мировой практике, методики возбуждения и регистрации сейсмических волн, в условиях вечной мерзлоты; *проведение сейсмических площадных работ, на Тазовской площади и выделение структур, перспективных на УВ, передачи их для глубокого бурения.

Идеологом и разработчиком проекта этих работ, был восходящая звезда тюменской геофизики, главный геофизик ЯНКГЭ, Бованенко В.Д, с обликом Шварцвенгера и с замашками московского денди и сноба, а в качестве исполнителя проекта, был подобран упомянутый уже тюменский Казанова – Волков В.И. И весь этот проект означал, что мы открываем новую эру Заполярной сейсморазведки в вечной мерзлоте, а в случае удачи, и новую эру Заполярных месторождений УВ. Но все это, я понял позже, а пока у меня болит голова только о том, как бы привести в чувство, доставшуюся мне для проведения этих работ, старенькую, 26-ти канальную сейсмическую станцию, конструкции Дроздова или проще говоря, СС-26-51Д.




“Лишь бы человек был хороший.”




1959 год. Салехард. Наш белоснежный лайнер, “ Ленинский Комсомол”, линии Тюмень – Салехард, причаливает к дебаркадеру пристани, в Салехарде. Натянуты, как струна, швартовые канаты. Открыт причальный проход в борту теплохода. Лежит широкий трап с поперечинами, чтобы, не дай Бог, мы не заскользили по нему, и вот я, с толпой, уже бывших пассажиров, с нетерпением устремляюсь, сначала на дебаркадер, а потом и на берег Полуя, чтобы поскорее ступить на твёрдую землю Салехарда. Но твёрдой земли, как таковой, у нас под ногами не оказалось… Под ногами отчаянно скрипели уже изношенные мостки, с многочисленными дырами и проломами в них, и нужно было тщательно смотреть вниз, чтобы нога не угодили в одно из них и, чтобы какая-нибудь из уже оторванных досок в этих мостках, не сыграла и не ударила бы тебя по темени. Кругом виднелись огромные лужи воды и было похоже, что здесь недавно прошел дождь или ливень. Ну, а по обоим сторонам этих мостков, хлюпала и пузырилась черная жижа. Казалось, стоит только оступиться и шагнуть в неё, как от тебя, через несколько секунд, останутся только эти хлюпающиеся и лопающиеся пузыри. Я прошел немного по  мосткам, приноровился к ним и бодро зашагал так, как будто я шагал по Салехардским тротуарам, всю свою прошлую жизнь.

Мой путь лежит в Ямало-Ненецкую комплексную, геофизическую экспедицию или просто в ЯМКГЭ. Об автобусе не может быть и речи. Кругом всё серо. Серые мостки, лежащие на серой земле, серое свинцовое небо над головой, серые деревянные дома с серыми заборами и палисадниками по сторонам, кругом ни единого зеленого деревца или кустика. Это и есть Заполярье. Я шагаю уже почти два часа. Но вот уже окраина Салехарда. Кругом вытянутые одноэтажные дома, барачной архитектуры, очень похожие на сараи. Это – остатки бывших лагерей.

В основном, это были лагеря политзаключённых. Раньше, здесь размещались круги ада, а теперь обычные конторы и ремонтные мастерские. В одном из таких реанимированных бараков, я нахожу ЯНКГЭ. Главный геофизик экспедиции, Бованенко, которому я дал согласие о переводе в эту экспедицию, оказался в отъезде, но это не приносит мне никаких хлопот. Меня здесь ждут. Я отдал свои документы в отделе кадров, и дождался, пока заполнили моё личное дело. Я сидел в отделе кадров и думал: – “Как меняются времена.  Два года назад, я точно так, сидел в Тюменском тресте, перед тамошними функционерами и канючил себе место оператора. А сейчас – стоило мне только заикнуться, и я уже оператор Заполярной с/п. Закинув свои вещи в общежитие, зашагал в посёлок “Мостострой,” на пирс экспедиции, где полным ходом шла подготовка к летним, речным работам Тазовской c/п 59-60, куда меня определили оператором.

Вот и мой начальник, Владимир Иванович Волков. Он оказался, ничем не примечательным мужчиной, лет пятидесяти с небольшим, невысоким, худощавым. На его, слегка заострённым и птичьем лице, сидели небольшие, бегающие серые глаза. У него были суетливые манеры и привычка всё время потирать свою серебристую голову-босиком, во время разговора. Он был окружен кучкой недовольных рабочих, которым он как-то неуверенно, что-то пытался доказать или объяснить. Через пару дней я уже знал, что он практик с большим опытом работ в сейсмических партиях, а главное, что он – профи-ловелас и любитель клубнички. “Ну, и что” – сказал я себе. -” Во-первых,  мало ли, что там болтают. И потом, любовь и любовные игры – это сама жизнь, а кто может остановить или запретить жизнь, даже в сейсмических партиях. И вообще, кто из нас – грешных мужчин, не желал и не желает полакомиться этой ягодкой в столовых жизни, особенно в столовых Сибирской жизни, с их бедным и постным, рыбкооповским меню. Ну, и вообще, как говорят в таких случаях, лишь бы человек был хороший, а мне главное, чтобы  не мешал работать. И на это можно надеяться, потому что, каким бы дебильным Казановой он не был, он должен понимать, что мы с ним в одной лодке.”




30. “Город Солнца”.





Я залезаю в трактор, на своё привычное место – слева от тракториста, и трактор, вместе с прицепленным балком сейсмостанции, срывается с места. Я  бросаю взгляд на нашу последнюю стоянку и постепенно погружаюсь в невесёлые думы, о своём ближайшем будущем. Я возвращаюсь на базу партии, в Тазовск, где в замёрзших помойках и экскрементах, роются полудикие голодные лайки-альбиносов, с голубыми и белыми глазами. Я покидаю “Город Солнца ”, которым стал для меня наш полевой отряд в тундре.  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца”, который мы создали своими руками и трудом.

Здесь никто никого не унижал, и ни на кого никто не наезжал. Здесь все были равны и равноправны. В нас,вдруг проснулись тепло и доброта к друг другу. Мы почувствовали любовь и терпимость друг к другу. В этих непростых условиях, мы начали тянуться к друг другу, чтобы скрасить и облегчить суровость  быта. Мы искали поддержку друг у друга и старались согреть друг друга своим теплом – теплом своих человеческих душ. Здесь не было праздных негодяев и тунеядцев. Здесь все были готовы трудиться 24 часа, несмотря ни на что, чтобы победить себя и тундру. И мы все хотели быть причастными к той великой задаче: освоении Арктики, которую поставила перед собой Страна. И здесь, в нашем “Городе Солнца “. я был верховным правителем и гарантом прав, законности и порядка. Но теперь мы возвращаемся в Тазовск. Мы возвращаемся в обычный заполярный посёлок, с его пьяными разборками и мордобоем.




27. Греховное деяние.





После окончания летних, речных работ на Пуре, в ноябре 60-го, в самом начале нашего второго, зимнего сезона в Тазовске, с целью завершения детализации Тазовской структуры, меня отправляют в отпуск за три года, и я практически пропускаю этот зимний сезон, а с Лёвушкой мы уже не пересекаемся, и я ничего о нём не слышу. Но вот, на календаре конец сентября 61-го, и я со своей Тарко-Салинской с/п 61-62, заканчиваю отстрел, 220 километрового речного профиля, по несудоходной и мелководной Пурпе. Причем половина его – это был не речной, а скорее земноводный профиль, потому что он стрелялся по Пурпе, при глубине воды, порядка 0.5м. Это было связано с тем, что я решил воспользоваться выпавшим мне шансом, и, наконец, разрешить загадку, мучившую всех нас, Зап. Сиб. геологов и геофизиков: каким глубинным структурным и тектоническим элементам, соответствуют мощные, аэро-гравио-магнитные аномалии, повсеместно наблюдаемые на территории Зап. Сибири. Именно, одна такая мощная, гравио-магнитная “клякса”, проектировалась на самое верховье Пурпе.
И я рискнул! По весеннему половодью, загнал свой речной отряд в немыслимое верховье Пурпе, под этой аномалией и оттуда, наша самоходка “Пышма”, по ниспадающей весенней воде, полтора месяца, круглосуточно скреблась на брюхе, по дну Пурпе.

За своё старание и рвение, мы были вознаграждены: нам удалось подсечь почти 400 метровый антиклинальный перегиб, который получит название Пурпейского вала, с которым будет связан Губкинский нефтяной гигант и ряд других месторождений. Открытие такого тектонического элемента, с приуроченными к нему месторождениями, вместе с появлением через три года, но уже без меня, в непосредственной близости от него, Уренгойского газового гиганта, по сути дела, означало появление новой газо-нефтеносной провинции, на Севере Зап. Сибири.
Но всё это будет потом, а пока всё это – белое пятно, и посередине этого белого пятна, я сейчас предаюсь своему любимому хобби, беззаботно болтаясь на фале, за бортом нашей плоскодонки “Пышмы.”

Стояла поздняя осень. Мы находились на пару сотен км. ниже Полярного круга и здесь, по берегам Пурпе, стояла, окрашенная в желтые, оранжевые и зелёные цвета, смешанная тайга из сосен, лиственниц, елей, берёз и осин. Кругом виднелись рябины, увешанные полновесными гроздьями ослепительно красных ягод. Гнуса, комара и прочей нечисти, в тайге уже не было и она, так и манила нас, побродить в чащах, по её смешанному, ягодно-грибному ковру из морошки, голубики, брусники, малины, черники, белых грибов, подосиновиков, рыжиков, моховиков, и пр.

Но никому из нашего отряда, делать этого  уже не хотелось, после моей последней, нечаянной встречи, лицом к лицу,с тремя маленькими забавными медвежатами, в сопровождении их, совсем не забавной мамаши. Но я, всё равно, продолжал бесстрашно болтаться за бортом “Пышмы”, и был уверен, что после нашей мирной встречи, мамаша этих забавных медвежат, не станет преследовать меня. Вдруг слышу, непривычный на нашей несудоходной и Богом забытой Пурпе, хорошо знакомый мне, мощный рокот 150-тисильного катера, из серии “Ярославец”.

Через несколько минут, под борт нашей “Пышмы”, швартуется “Академик Губкин “, который на летних речных работах, был в партии Быховского. На наш борт сходит Аркадий! Мы обнимаемся, тепло приветствуем друг друга и Аркадий передаёт мне лаконичный приказ по ЯНКГРЭ:  “Откомандировать начальника Тарко-Салинской с/п 61-62 Шарафутдинова М.С: в пос. “Тазовск”,“ для завершения перебазировки Тазовской с/п, в пос. Тарко-Сале.”

У меня в отряде сейчас, за пультом станции, сидит Юра Павлов. Он, вместе со своей молодой женой, приехали ко мне в отряд, прямо со студенческой скамьи Пермского Гос. Университета ещё прошлым летом, и у меня в отряде уже второй речной сезон. С самого начала работ на Пурпе, я посадил его за станцию. Сначала, естественно, я подстраховывал его, но потом надобность в этом отпала и сейчас я спокойно могу его оставить для завершения летних, речных работ.

Мы с Аркадием уже на пути в Тазовск. Спокойно сидим в кубрике “Ярославца” и беседуем о том – о сём. Неожиданно, Аркадий спрашивает меня: -” А Кузнецова ты помнишь?” – “Конечно. А что? .”
Аркадий помолчал, а потом начал: -“Когда прошлой зимой, ты ушёл в отпуск, мы посадили его на твоё место, но у него дело не пошло, и он работу завалил. Мы были вынуждены его снять, и перевести в помощники. Он, похоже, это тяжело пережил и начал потихоньку попивать, дальше – больше, и, в конце концов, мы были вынуждены уволить его из партии, и он поселился у своей новой подруги, в рыбкооповской общаге. Приезжает жена. Застаёт его с подругой. Следует разрыв. В конце концов от него отворачивается и рыбкооповская подруга, а дальше следует суицид”.

В кубрике стало душно и я вышел на палубу “Ярославца”. Катер на полном форсаже своих 150-ти лошадиных сил, уже в сумерках, мчался на Север. Из под его носа, в обе стороны, вздымались и расходились к берегу два белоснежных буруна, а позади оставался широкий, белый, пенистый след. Встречный упругий ветер, бил мне в лицо и резал глаза. Деревья на берегу сливались в одну непрерывную тусклую ленту. На душе было паскудно и противно. Я знал, что причастен к тяжкому греховному деянию.




24. Укротитель.





Даже простое пребывание в Тазовске, и особенно в Полярную ночь, требовало от вновь прибывших сюда, непростой психологической адаптации. Вновь прибывший, сразу оказывался под воздействиям отличных от материка факторов: предельно низкие температуры, ограниченность жизненного пространства и лимит, поступающей извне информации. Всё это вместе, напоминало скорее, не привычную жизнь на материке, а  походило на зимовку на льдине, посередине Ледовитого океана. Поэтому, от вновь прибывших, здесь требовались серьёзные усилия, чтобы адаптироваться, победить эту суровую среду, и обустроить  в Арктике свою жизнь. Здесь нужно было побеждать. Побеждать Природу! Побеждать Обстоятельства! Наконец, побеждать самого себя! И всё время чувствовать себя победителем и чувствовать вкус победы на своих губах. Для меня, это представляло архитрудную задачу. Я был руководителем отряда и проводил сейсмическую разведку в экстремальных условиях Арктической тундры, в тяжёлейших сейсмогеологических условиях, к тому же, с предельно изношенной и неприспособленной к Арктике, техникой.

В моём полевом отряде было около 25 человек. И все они, за исключением, девушек из сейсмобригады и моего помощника Лёвушки, были на 15 и более лет, старше меня. Это были трактористы, буровики, взрывники. Все они были профессионалами, которые уже много лет работали в Зап. Сибирских сейсмических партиях, а некоторые из них. не понаслышке, были знакомы с “зоной”. Все они попали в нашу Тазовскую партию, соблазнённые большими заработками, которые обещал им Волков. Но ни Волкова, ни обещанных заработков не было, и все они, до предела, были озлоблены на жизнь и на обстоятельства. Искали только подходящего момента и подходящий объект, чтобы излить своё недовольство и злость.

Таким объектом в Заполярной тундре, у них под рукой, мог быть только я один. Аркадий, умница, надо отдать ему должное, делал всё возможное, чтобы поднять им заработки, но для этого, прежде всего, нужны были сейсмические км., а не приписки. Аркадий и я прекрасно понимали, что мы с ним балансируем над пропастью. Я делал всё возможное, чтобы добыть вожделенные км, на профиле, но на нашем пути стояли непогода и скважины. Я заставлял своих трактористов, буровиков, взрывников и сейсмиков, работать, выполнять мои распоряжения и приказы в любое время суток, в любых запредельных Арктических условиях. Порой, я чувствовал себя в роли укротителя с кнутом в руке в клетке с голодными хищными зверями, которые следят за каждым моим движением и только ждут моего малейшего промаха, чтобы приступить к долгожданной трапезе. Рабочие должны были чувствовать мою силу и уверенность. Я должен был побеждать их каждый день. Я должен был показать своим подчинённым, что я – профи, что у меня всё “под контролем”, что я могу разрешить любую, нештатную ситуацию на профиле, и любую их личную проблему, а главное, что после окончания наших работ, цифры в ведомостях их заработков, будут только радовать. Я должен был овладеть психологией победителя и стать победителем. Но главное, я надеялся, что мы победим Тазовское Заполярье и отыщем в его глубинах вожделенную углеводородную структуру.



21. Локаут.




Ночным бдением, во время наших ночных работ занимался я сам, и Лёвушке не доверял. Только я сам, по колебаниям гальванометров осциллографа, мог оценить реальный уровень ветровых помех, и принять решение о начале работ. Но вот, кажется, ветер стих и можно начинать работать. Я расталкиваю храпящего Лёвушку. Он отправляется в балок трактористов, чтобы они заглушили трактора, которые тарахтят у них всю Заполярную зиму без остановки. Трактора могут быть спокойно заглушены, но не более чем на 30 минут, после чего их двигатели “прихватывает” и чтобы их завести опять, надо под ними разводить костёр. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов стоянку, на которую мы переехали ещё накануне днём, но не смогли отстрелять из-за поднявшегося ветра. . Взрывники, с заряженными скважинами, у меня на связи. Я начинаю готовиться к приёму сейсмограмм и выполняю свою простую, но строгую последовательность операций: * проверяю все 24 канала приёмной линии, * восстанавливаю в памяти количество бумаги, в магазинной кассете осциллографа, * включаю питание станции и пока она “входит” в режим, привычным движением пальца, запускаю двигатель отметчика времени. Колёсико моторчика начинает вращаться и издавать характерный звук, который я слышу до команды “Огонь”, * станция входит в режим и я проверяю напряжение аккумуляторов под нагрузкой, * включаю осциллограф и по уровню колебаний “зайчиков” гальванометров,  принимаю окончательное решение о регистрации сейсмограмм. * выключаю освещение балка.

Первые отечественные ПСС-24 ещё не обеспечивают надёжность подачи сейсмограмм в приемную кассету, и я принимаю сейсмограммы без приемной кассеты. * Даю команды первому ПВ – “ Приготовиться! Внимание! … Я предельно собран… Моя операторская судьба сейчас в моих руках… Я должен принять сейсмограмму без сбоя, а иначе… А иначе, здесь тотчас появятся наши “крутые” буровики и сделают то, что не смогла сделать Заполярная стихия : разнесут наш балок вместе с нами в щепки. * Огонь! Потом я принимаю второй взрыв. И вот уже слышны отрывистые хлопки тракторных пускачей, сменяющееся привычным, равномерным тарахтеньем их мощных тракторных дизелей, а их многочисленные, мощные прожектора, сразу превращают Заполярную ночь в день. И вот уже наша станционная дива,Флёра в своей обычной униформе: в фартучке и с белоснежными манжетами на руках и воротничками вокруг шеи, кладет мне на стол сначала одну, а потом и вторую сейсмограмму.

Я просматриваю сейсмограммы и даю команду “Переезд!”, а визит наших “крутых” буровиков пока откладывается. Иду поднимать на ноги, мою девичью сеймобригаду, и на это обычно уходит до 30 минут. Девушки в сеймобригаде все разные, из разных уголков нашего необъятного Советского Союза, но у них у всех общая, безжалостная девичья судьба: их обманом и хитростью с материка, в Заполярную трущобу, в Тазовский рыбокомбинат, заманили аферисты вербовщики. А зимой, к тому же, заработки в рыбокомбинате падают до нуля и вот сейчас они работают у меня в отряде. Но проходит 30-40 минут, а я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девушек. Мои девушки обычно затихали и залезали в свои спальники только после полуночи и не в моих силах было изменить этот распорядок. На моих часах 3 часа ночи и девушки сейчас, конечно, милуются во сне со своими сужеными, но нужно вылезать из теплого уютного мехового спальника и выходить в сумасшедшую -40 градусную или ниже ночь, с пронизывающим Заполярным ветром, сначала по пояс в сугробах разгрести заметённую, приемную линию и собрать 24*7 сейсмоприёмников, потом сейсмокосу смотать на сани, переехать на следующую стоянку, снова размотать её, поглубже зарыть в снег сейсмоприёмники, правильно их подсоединить и только после этой неподъёмной, недевичьей 3+ часовой работы, можно отправиться согреться в свой балок, который к этому времени будет их ждать на новой стоянке, снова залезть в свой теплый спальник и продолжить своё рандеву с любимым .

Проходит час, но девушек – нет!  Наконец, приходит Флёра и Василий Губарев, старший сейсмобригады и потупившись объявляют: ”Девочки не хотят выходить. “Что?!” Не понял я. “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! И дам им досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём, Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! “. Мы с Лёвушкой и с Василием втроём сматываем приёмную линию, переезжаем и снова разматываем её на новой стоянке. Но уже разыгрывается позёмка, и надо теперь ждать, пока она снова укроет надёжным саваном нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но это будет уже днем. У меня на станции постепенно собираются наша отоспавшиеся девушки, с напряженными выражениями на лицах. А мы с Лёвушкой, как ни в чём, начинаем обычный утренний взаимный обмен любезностями и вот уже на лицах девушек начинают появляться улыбки. Конфликт – исчерпан. Наша дружба продолжается. В Заполярье ссоры – противопоказаны. Я любил и берёг своих девочек и прощал им их маленькие капризы. А они, может  тоже любили меня. Мне всегда было больно и стыдно перед ними… Было больно и стыдно смотреть на них. Когда они в глухую ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтаются и ползают в снегу на своих девичьих животиках и сматывают, и разматывают свою приёмную линию с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за себя, за нас мужиков… Перед этими божественными созданиями, облечёнными великой миссией – продолжать жизнь на планете. А я… И я бормотал себе под нос что-то вроде французского ”Se lya vi “ и прятался от них в балке.




14. Волчья яма.





10 ноября – день начала полевых работ по проекту. У каждого, более или менее значимого функционера в Тюмени, в кабинетах на стенках висят таблицы со сроками начала полевых работ всех Зап. Сибирских с/п А с этим шутки плохи. Волков прекрасно знает об этом и накануне вручает мне приказ о выезде моего сейсмо-отряда на профиль в пойму Таза. Он забыл о нашем противостоянии и уверен в моей полной лояльности. А для меня наступает момент истины. Если я выезжаю на профиль на мягком буксире, то просто превращаюсь в “шестёрку” Волкова, о которую он же и будет вытирать ноги… А если не выезжаю – меня просто могут выкинуть из партии с репутацией “склочного оператора.” И можно будет поставить крест на своей карьере оператора в Тюменском тресте.. Но я все просчитал и я иду “ва-банк!” Я ставлю на банк свою вымученную карьеру – карьеру оператора. Я отказываюсь выезжать на профиль на мягком буксире! Вероятно, подобного прецедента в Зап. Сибирской сейсморазведке ещё не было. Оператор с/п против начальника с/п. А Волков делает ответный ход и совершает промах, который я ждал. Мой отказ застал его врасплох. Он был уверен в полной моей лояльности. И мой демарш заставляет его сделать ту ошибку, которую я ждал от него. Он отстраняет меня от работы и сам лезет в приготовленную для него западню. В обычной ситуации на мой демарш никто бы не обратил бы внимание. Но сейчас всем нужны Заполярные км,  а не Заполярные разборки. Полевой отряд стоит. Партия парализована. А Волков сидит в волчьей яме, которую я старательно маскировал и готовил ему целый месяц, демонстрирую ему полное подчинение и покорность. Сам он уже оттуда не вылезет. Его оттуда могут вытащить только экспедиционные функционеры. И засунуть туда меня.

Ещё возможен компромисс с помощью Краева, но он ведет свою партию. Он не вмешивается в наше противостояние и не ищет компромисса со словами – ”Ты что делаешь, старый дурак!? Да поставь ему водила с любого балка и пусть он, на здоровье, начинает работать!” Нет! Он не делает этого. Он не усаживает нас с Волковым за стол с 96-ю градусами и не говорит – “Да, что Вы мужики не поделили?! Да бросьте Вы дурачиться! ” Он и этого не делает. Краев обостряет ситуацию Он идёт на почту и даёт лаконичную телеграмму – “Волков снял Марлена! Партия стоит! Принимайте меры!” И ситуация выходит из под нашего домашнего контроля. Компромисса уже не будет. Краев – бывший комсомольский функционер и поднаторел в таких разборках. Он знает, что в противостоянии Волкова с Марленом у него беспроигрышная позиция. Нужно только подождать. Не нужно лезть на рожон в эту мясорубку с непредсказуемым финалом. Нужно только выждать. Если приезжают и снимают Марлена, он спокойно продолжает свою работу с Волковым. А если приезжают и снимают Волкова, то тогда … Краев – отличный тактик и политик, он прекрасно знает, что тогда… И ещё он прекрасно знает, что нам с ним Волков не нужен. В этом мы убедились еще летом. А это значит, что не надо делать резких движений.