Преждевременная кончина





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя осточертевшие за зиму полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющемуся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей. Мы стоим, и нам не верится, что это конец! Конец Заполярной зиме, с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидишь в балке, не рискуя выйти из него, ни без надобности, ни по надобности . Мы стоим, мы не работаем. Накануне, у нас кончилась взрывчатка. Вот, вот должен появиться трактор с грузом взрывчатки. Вот он! Ещё немного и я снова начну оставлять за собой километры отстрелянных сейсмических профилей, и снова продолжу свою борьбу с этой упрямой структурой, которая, совсем как юная дева, не желает отдаться нам в руки и предстать перед нами во всей своёй первозданной красе. Но что это!? А где же взрывчатка? Ко мне подходит тракторист и передает мне записку. Я знаю, что в ней! -“Работы прекратить! Начать перебазировку отряда на базу! Краев” Из меня как будто вытащили становой хребет и я сразу обмяк. С начала полевых работ я жил под непрерывный аккомпанемент команд: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!” Именно, под аккомпанемент моих команд, партия жила и шаг за шагом двигалась вперёд, к выполнению своих задач, несмотря на все препятствия, стоявшие на нашем пути. А что теперь?

Вот и традиционный, прощальный салют, по случаю окончания полевого сезона.  Я стою перед своим отрядом, почти 30 человек. Вот они – все такие разные. Но всех их сюда, на край земли, загнала безжалостная судьба в поисках заработка. Вот они стоят передо мной. Молодые и немолодые. Красивые и не красивые. Испитые и не очень. Работящие и забулдыги. Совестливые и без совести. Толковые и бестолковые. Но сейчас все они – мои родные, мои самые близкие люди на земле, Мои братья по крови и по оружию, потому что мы все вместе, бок о бок, рука об руку, проделали этот сумасшедший Заполярный путь, длиной в 220 погонных,сейсмических километров. Они знают это, и они стоят гордые за себя и друг за друга. Они стоят и, все как один, внимательно смотрят на меня – на 24 -летнего парня и ждут услышать нужные им слова .

-“Друзья мои,” – начал я. -“Мы прошли вместе трудный путь! Но я верю, что мы его прошли не зря! А когда здесь ударит фонтан газа, люди вспомнят о нас и скажут нам своё спасибо!” И в этом Заполярном зимнем сезоне звучат мои последние команды :– “Приготовиться! Внимание! Огонь!”   В воздух взлетает столб снега с грязью. Летят обломки ящика из под взрывчатки. Мы все дружно кричим:-” Ура! Ура! Ура! “В воздух летят наши шапки. Мы все стоим счастливые. Мы победили эту суровую Заполярную тундру, а заодно и самих себя. Я сказал пророческие слова про фонтан газа. А всё прочее: так это была обычная красивая ложь или туфта. Сердца людей в этот момент хотели услышать слова благодарности , и я пообещал им её, от имени потомков.

А почему все таки туфта?! Так ведь известно, что людская память и благодарность – это вещи тонкие. Полевой сезон окончен. Но вожделенная структура, так до конца, нам и не отдалась. Она виляла своей юго-восточной периклиналью, до самого последнего момента, совсем как уличная красотка виляет своим задом. То она ускользала от нас в одну сторону, то в другую, то начинала опускаться вниз и манила нас за собой. А мы потирали руки и считали, что она уже – наша! Но затем она возвращалась обратно, и мы оставались с носом. Нам не хватало каких – то 30-40 метров погружения, её юго-восточной периклинали, чтобы выложить её на стол Зап. Сибирским геофизикам и сказать: – “Смотрите, какую Заполярную кралю мы отхватили!”

Её размеры уже достигли 100-120 квадратных км, а амплитуда северо-западного борта приближалась к 80 м. Это была в этот момент – самая крупная структура на севере Зап. Сибири. Доразведку этой злосчастной периклинали мы отложили на будущий год. Краев, конечно, поспешил с окончанием работ. Мы могли, как минимум, отстрелять ещё километров 20! Но, не имея опыта зимних полевых работ,ему было трудно принять решение, и он просто решил не рисковать. Смешно! Ведь, вся наша полевая работа – это сплошной каждодневный риск. Я отдаю последние команды, залезаю в трактор и начинаю перебазировку отряда на базу. Все! Конец полевых работ! Конец сезона! Нет, для меня, это была его преждевременная кончина.

Я залезаю в трактор на своё любимое место, слева от тракториста. В тот самый угол, где я совсем недавно так яростно сражался за свою драгоценную жизнь. Не в этом углу и не этом тракторе, конечно! Соединяю руки в замок, засовываю их между коленок и предаюсь своим невесёлым мыслям, о своём ближайшем будущем. Я еду в Тазовск, на базу партии, с её замёрзших кучами помоек и бегающими среди них стаями голодных, полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами. Я покидаю “Город Солнца.”  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца.” Наш полевой отряд или наше мобильное поселение, было нашим “Городом Солнца.”

“А что хихикать то?” – Да, у нас не было тёплых туалетов, а всё остальное – так один к одному! Не было “праздных негодяев и тунеядцев” , не было мордобоя и насильников. Был “сухой закон”. Ну, не было заморских фруктов и бананов, зато в отношении осетрины, строганины и икры, мы были впереди планеты всей! Не было ни ксенофобий, ни русофобий и вообще, никаких фобий! И, наконец, я, начальник отряда – был верховным правителем или олигархом этого “Города Солнца.”  Это всё осталось позади! Теперь в Тазовске, до начала летних полевых работ, мы все будем обычными Тазовскими поселенцами и будем жить среди пьяных разборок и мордобоя!

Я сижу в тракторе на своём любимом месте: слева от тракториста. Мне порой кажется, что в тракторах я езжу уже с пеленок. Хотя, конечно, моя тракторная жизнь началась только в Хантах. Но, по настоящему, только здесь, в Тазовской тундре. И этим делом мне здесь приходилось заниматься вопреки моему желанию, но по жестокой нужде.
А где теперь будет мое место, на этой вонючей базе партии в Тазовске, с её Эверестами замёрзших помоек и экскрементов, и голодными стаями полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами.
Она виляла своей юго-восточной периклиналью до самого последнего момент. Она то задирала её вверх и говорила нам. ‘Я – не объект Ваших поисков. Я – просто нос или структурный выступ на борту регионального подъёма! ” То вдруг она начинала потихоньку опускаться, как бы приглашая нас следовать за ней и говоря нам – “ Я и есть та структура 3-го порядка, перспективная на УВ, которую Вы ищете.” Ах! Как нам не хватает этих проклятых Заполярные 40-50-ти градусных морозов с их сногсшибательными и вьюгами! Но нет! Их их уже нет и в помине!

Поэтому, имея хотя и сугубо предварительную, структурную карту северной периклинали, выявленного поднятия, полученную в результате работ в зимнем сезоне 1959/60 г., мы считали своим долгом заложить скважину не в п. Тазовском, как это предлагалось экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него.
Предлагаемая нами точка (мыс Мамеевский) попадала в контур наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. Препирательства с экспедицией продолжались по радио около месяца. Благодаря поддержке Г.Д. Суркова, победила наша точка зрения. И вот результаты второго зимнего сезона подтвердили, что точка
для бурения скважины Р-1 оказалась, действительно, в присводной части Тазовского поднятия и вероятность подсечения скважиной залежей нефти и газа, если они есть, становилась значительной.
Операторская работа на Заполярном профиле имеет свои отличительные Заполярные особенности. Здесь нет того ритма работы, который присущ южным партиям. Здесь мне нужно сделать в лучшем случае 4 сейсмограммы за сутки. И кажется, что всё остальное время, я могу валяться на своих операторских нарах и слушать в свободном доступе томные и зовущие голоса Западных див, или листать, привезенный оленями, последний глянец.

Увы, здесь всё с точностью до наоборот! Я здесь в напряжении, все 24 часа. В лучшем случае, могу спать только урывками. Ночью мне, естественно, не до сна, потому что, именно на это время суток, в основном, приходятся те короткие интервалы затишья, которые позволяют нам зарегистрировать качественные сейсмограммы, с минимальным уровнем ветровых помех. А днём! Днем я должен быть готов поймать затишье, если оно  наступит. И вообще день на профиле – это есть рабочий день и у людей всегда возникают вопросы, которые требуют моего участия.

Вообще Заполярный полевой сейсмоотряд, чем-то напоминает экипаж небольшого судна, а наша месячная вахта – месячное каботажное плавание. За бортом, вернее, за пределами балка – минус 40, с пронизывающим ветром, а каждый балок: маленькая,уютная кают-компания. Днем, Вы можете удалиться от отряда только в пределах видимости балков. Иначе, Вы сразу же теряете ориентировку и шансы возвратиться обратно, в свою уютную и тёплую кают-компанию. Ночью же или в пургу – эта дистанция определяется  светящимися фарами, круглосуточно работающих тракторов. Здесь круглосуточно накалены чугунные буржуйки. И это моя головная боль. Каждый год, зимой, в Западносибирских сейсмических партиях, горят балки и, порой, вместе с их обитателями. Я не забываю об этом ни на секунду. Первый взгляд при входе в любой балок, в окрестность буржуйки: – “Не виднеется ли, предательская баночка с соляркой?” Наказание следует беспощадное – вплоть, до отправки на базу.
Ночным бдением занимался я сам. И  никому не доверял его, хотя бы потому, что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог сказать: можно работать или нет.

Заполярная ночь. Я сижу в своём полутёмном балке. Из батарейной “Родины,” из горлышка заокеанской шансонетки, льётся томное эротическое танго, прерываемое время от времени, мощным всхрапыванием со свистом, моего помощника, моего верного Санчо Панчо – Левы Кузнецова. Мы с Лёвушкой были одного поля ягоды. Мы были заводные до ужаса. Кажется, на спор или на слабо, мы готовы были снять с себя штаны и голыми задницами, сесть, хоть на сковородку с раскалённым маслом. Свои задницы сразу мы насиловать не стали, только потому, что решили проделать это сначала с нашими бесшабашными головами. И мы при первом же удобном случае на слабо, выкинули свои ушанки в ближайший Заполярный сугроб до ближайшего Заполярного лета. Аналогичные процедуры с полушубками и прочей одёжной атрибутикой, мы решили отложить до лета. Не всё сразу! Step by step!

Я включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников, начинаю готовиться зарегистрировать очередную сейсмограмму и к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне, и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра.

Взрывники с заряженными и залитыми скважинами, у меня на связи и ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму,Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев из-за лентопротяжки. Ну с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. И вот уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным равномерным тарахтеньем мощных тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива – Флёра, с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих фигурок. Проходит 1 час. То же самое. Наконец, приходит Флёра и потупись, смущенно говорит: “Девочки не хотят выходить”. Что?! Я не ослышался. Это что “Локаут?! Бунт на корабле?!” Это что, они взяли пример с меня?! Но я не Волков! И я от сейсмокосы их отлучать  не буду! Мало того, я им дам досмотреть их ночные рандеву во сне, с любимыми. Мы с Лёвушкой, действительно, не стали больше тревожить девочек. Собрались и вышли собирать приёмную линию вместо них. На это у нас ушло два с лишним часа. Потом мы переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. И опять у нас на это ушло столько же времени. Но к этому моменту, уже поднялся ветер, который и не дал нам начать работать на новой стоянке. Вообще, прежде чем начать взрывать и регистрировать отражения, мы обычно дожидались, пока Заполярная позёмка не укроет плотным саваном нашу приемную линию, и не сведёт к минимуму, постоянные ветровые помехи. Но вот в  балок начали заглядывать  выспавшиеся и отдохнувшие девушки, а мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.




Заполярный мобильник





Вообще, наша работа и жизнь на Заполярном профиле, требовала от нас постоянного новаторства и изобретательства. Мы должны были все время что-то изобретать. Конечно, тут были и велосипеды, давно придуманные на Материке, но были и настоящие know how. Одним из таких know how , конечно, был наш Заполярный мобильник, который мы сделали под нашу станционную диву, с белыми воротничками, Флёру Абдурахманову. Дело в том, что Заполярная тундра, с её бесконечной обозреваемостью, ветром и температурой, вносила соответствующие коррективы в проблемы нашей личной гигиены… Эта проблемы сразу обнажались, когда мы задерживались на каком-либо пикете и наши балки сразу приобретали совсем неприглядный вид: даже не хочется  говорить об этом. Нам мужикам, со всем этим, особых проблем не было. Мы могли открыть свои краники, в самых неподходящих для этого условиях, и делали это порой вопреки всякому здравому смыслу: против ветра. Но вот с нашими девушками здесь дело обстояло хуже. И уж совсем худо с этим, обстояло дело у нашей станционной дивы – Флёры, поскольку, она всё время была привязана к станции. Мы решили эту проблему достаточно быстро, и после жарких споров остановились на параллелепипеде, образованном из четырёх направляющих, с заострёнными с одной стороны концами, обшитым плотной, брезентовой тканью, открытым с обоих торцов, с одной дверцей на косяках, для входа. Такой брезентовый параллелепипед втыкался в снег, служил надёжной защитой от яростного Заполярного ветра и, излишне любознательных глаз. Это была, без сомнения, первая в истории человечества, модель мобильного туалета. Это была простая конструкция, но ведь всё гениальное – всегда просто! Конечно, запатентуй мы своё устройство, оно бы сейчас принесло  кучу денег. Хотя кому они нужны… Нет ни Аркадия, ни Лёвушки, да и мне тоже, не особенно нужно.

Наша конструкция была легка и компактна. Она легко переносилась под мышкой и хранилась у нас во внешних грузовых ящиках балка. Флёра чуть с ума не сошла от радости, когда заполучила такой подарок. А мы все вместе, без стыда и совести, наблюдали за ней в окошко нашего балка, когда она в первый раз, с нашим творением под мышкой, с гордым видом отправилась на своё действие и облегченно вздохнули, когда она возвратилась обратно, с довольной физиономией.




Босиком по тундре.




В производственной суете и напряжении, незаметно подкрался Заполярный, сорокаградусный, Новый, 1960-ый год. В декабре, мы немного прибавили и довели свою производительность до 30 с лишним км. Мы стреляли по двухточечной системе: два пункта взрыва и приёмная линия посередине. При зарядах до 50 кг, нам удавалось получать материал удовлетворительного качества.Можно  было значительно увеличить свою производительность, если бы… Если ,  быне было  проблем с бурением и с погодой, вернее, с ветром и с микросейсмами. От бурения долотом с воздушной продувкой,пришлось отказаться. Мы были уже в глубоком отчаянии от этого проектного know how, когда решили попробовать бурение, традиционными в Зап. Сибири, шнеками. К великому удивлению, нам удалось пробурить за 8 часов, скважину до 10м. Мы срочно заказали новые шнеки в Салехарде, и отныне бурили только ими.

Мы начали покорять вечную мерзлоту. А это означало: 8 часов на ногах, на -40 градусном ветру, в шламе с ног до головы, под заунывный скрежет бурильных шнеков: уууууууууууууу, и тарахтенье тракторного дизеля. Тттттттттттттт и снова уууууууууууууу, тттттттттттттт, чтобы получить желанную, 10ти метровую, взрывную скважину. Это трудно передать. Это надо прочувствовать. Или просто здесь постоять. Помимо самого бурения, другой серьезной проблемой у нас, стала проблема укупорки скважин. Укупорка взрывных скважин водой, всегда являлась необходимым элементом технологии сейсмических наблюдений. Методом Отраженных Волн или просто МОВ. Наши наивные попытки укупорки скважин на первых порах снегом, естественно, никакого результата не дали. Прорывом в этом направлении,  явилась водовозка с подогревом и автоматическим забором воды. При сейсморазведочных работах в тайге, эта проблема не стоит так остро. Там нет вечной мерзлоты, и водоносный горизонт залегает высоко, подпирая поверхностные воды. Там основная проблема, как затолкать заряд, в насыщенные водой, песчаные слои или плывуны. Ну, а на болотах, как на болотах, есть только одна проблема, как не утонуть в них. При этом, все сейсморазведочные работы на настоящих Сибирских болотах, до последнего времени, являлись абсолютно бесполезной тратой человеческих ресурсов и расходных материалов.

В январе, мы продолжаем наращивать темпы работ и приближаемся к 50 км. Но главное для нас, было не это, а то, что, похоже, мы взяли след и  уже шли по нему. Наши интерпретаторы, а именно, Зина с Аркадием, на одном из последнем, отстрелянном, широтном профиле, по опорным отражающим горизонтам, в толще Мезо-Кайнозоя, выделили структурный перегиб, с амплитудой, порядка 50-60 метров. У нас ёкнуло в груди… А вдруг… А вдруг – это та самая, вожделенная Заполярная структура, ради которой и затеян весь наш Заполярный сыр-бор! А вдруг, мы станем первооткрывателями первого, Заполярного месторождения… А вдруг, о нас напишут в газетах и дадут нам всем ордена… А вдруг…

Мы, тотчас же, перекроили намеченную схему отстрела профилей с тем, чтобы детализовать площадь, в районе выявленного перегиба и попытаться однозначно определить природу этого перегиба. И, конечно, сразу же прикинули все возможные варианты. Структурный нос на фоне общего спокойного, регионального погружения, был самым простым и тривиальным вариантом. Периферийная часть, какой-нибудь мега структуры – был следующий популярный вариант. Скоростная неоднородность в поверхностной толще вечной мерзлоты – тоже имела право на существование. Но нас устраивал только один вариант: положительная структура третьего порядка! Именно, с такими геологическими структурами и связано подавляющее большинство, открытых сегодня мировых месторождений УВ. Нам нужна была, именно такая структура. Будет ли это углеводородная структура или пустышка, могло ответить только последующее глубокое бурение. А для начала, нам нужна была, хотя бы, просто структура – одна структура на всех. Перспектива найти её и открыть месторождение, так захватила нас всех, что мы были готовы, если понадобиться, бежать по Заполярной тундре хоть босиком, но только, чтобы найти это месторождение.




Se lya vi!




Начало работ на Заполярном профиле, потребовало от нас,  внести серьёзные коррективы в привычную схему работ на сейсмическом профиле. При первом включении моей ПСС-ки, её осциллографные зайчики, сразу же сказали, что наша приемная линия, полностью отдалась во власть Заполярному ветру и ей не будет никакого дела до слабых и немощных, но желанных глубинных отражений. Все отчаянные попытки и ухищрения, ни к чему кардинальному не привели и мы сдались, подчинились воле стихии.

Незамысловатая житейская мудрость гласит, что у всякого начала, есть конец. Следуя этой нехитрой мудрости, мы обнаружили у  Заполярной стихии, есть два окошка, когда она ослабевала и затихала, и нам пришлось вписываться в эти окошка. Однако не обошлось без казусов. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое: на 3 часа ночи, местного времени. С дневным временем, всё было, более или менее, ясно, а вот с ночным – не очень. В сейсмобригаде нашего полевого отряда, были  молодые девушки. Они затихали и залезали в свои девичьи спальники после полуночи. Но вот 3 часа ночи. Сладкий девичий сон, а надо прощаться с героями  девичьих снов, вылезать из теплого, уютного мехового спальника, и выходить в 40 градусную, зимнюю, Заполярную ночь. А там, во всю тарахтят наши трактора-работяги, готовые превратить  мощными прожекторами, любую тёмную, Заполярную ночь, в яркий синтетический Заполярный день.

Ночным бдением занимался я сам, никому не доверяя его, потому что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог оценить уровень помех. Я сижу в своём полутёмном балке. Включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников и начинаю подготовку к регистрации очередной сейсмограммы, к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра. Взрывники, с заряженными и залитыми скважинами, на связи, ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму.

Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть, посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев, из-за лентопротяжки. Ну, с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. Вот, уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным, равномерным тарахтеньем мощных, тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива, Флёра с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол, сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих . фигурок. Проходит 1 час. Без изменений! Наконец, приходит Флёра и потупясь, и смущенно говорит: ”Девочки не хотят выходить. -“Что?!”- Не понял я. – “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! Я дам досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! ”

Мы с Лёвушкой, вышли и собрали  приёмную линию. На это, у нас ушло два с лишним часа. Потом  переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. Но в это время  поднялся ветер, и теперь надо было ждать, пока Заполярная позёмка не укроет надёжно плотным саваном, нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но вот, в наш балок, начали заглядывать выспавшиеся, отдохнувшие девушки и мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.

Я любил, берёг своих девочек и прощал им маленькие капризы. Мне всегда было больно и стыдно перед своими девочками… Было больно и стыдно смотреть на них… Когда они, в глухую 40-ка градусную . Заполярную ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтались в снегу и ползали на своих девичьих животах, чтобы смотать и размотать, непосильные для них сейсмические косы с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за нас – за мужиков… Перед этими молодыми, женскими созданиями, которых сама природа создала, чтобы любить нас – мужиков, дарить свою любовь, и рожать детей … А мы… А я… А что мы делаем с ними… Когда, уж совсем было невмоготу от этого стыда и греха, я бормотал под нос, или русское: “такова жизнь” или французское “Se lya vi”, и прятался в своём балке.




32. Полвека спустя.




Самый удаленный объект нефтегазодобывающего управления общества «Газпром добыча Ямбург» – Тазовский участок добычи газа, который расположился в паре километров от п. Газ-Сале.

Его основная и единственная на сегодняшний день задача – добыча газа для нужд 10 тысяч жителей Тазовского района.
В трех километрах от основной базы, голубое топливо извлекается из недр Тазовского месторождения. Первое месторождение Крайнего Севера России, первенец Ямала, было открыто полвека назад. Именно это месторождение поддерживает жизнь двух населенных пунктов района, обеспечивая газоснабжение Тазовского и Газ-Сале.
Сегодня Тазовское месторождение – это один куст газовых скважин. Оцененные запасы углеводородов здесь, насчитывают 100 миллиардов кубических метров. Уникальность месторождения в том, что, кроме газа, здесь есть еще и нефть.

На Тазовском месторождении.

Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: “-Здесь присутствует достаточно огромная газовая шапка, снизу она подстилается нефтяной залежью. На данный момент разработка месторождения идет только в плане газоснабжения поселков. За тридцать с лишним лет, было отобрано, менее 2 % газовой шапки. Из-за особенностей строения месторождения, прежде чем добыть газ, нужно добыть нефть. Поэтому ближайшая перспектива: разработка нефтяной залежи данного месторождения.”
Сегодня, как говорит Сергей Дегтярев, существует план разработки нефтегазового месторождения Тазовское, расписанный на десятилетие вперед:
“Есть лицензионные соглашения, которые регламентируют нашу деятельность. В документе установлены сроки, этапы разработки. В этом году, мы должны утвердить технологическую схему опытно-промышленной разработки. Она будет реализовываться до 2015 года, затем, нужно будет разработать схему освоения месторождения, на полную мощность.”
В перспективе, по планам общества «Газпром Добыча Ямбург», здесь будет пробурено 300 нефтяных скважин. Работу на месторождении найдут две-три сотни специалистов разного профиля.
А пока, здесь трудится всего 20 человек. Этого вполне достаточно, чтобы обеспечивать бесперебойное снабжение газом, двух населенных пунктов.
Каждый сотрудник участка, как говорит начальник, квалифицированный специалист. Причем, в последнее время, коллектив помолодел.
Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
“В последнее время, появляется молодежь, причем, молодежь грамотная. На участке, 70% работников с высшим образованием. В нынешнее время, с применяемым оборудованием и технологиями, без образования не обойтись, опытным путем не угонишься. Надо учиться и учиться.”
Молодой сотрудник тазовского участка добычи газа, Виталий Саньков, работает слесарем по ремонту технологических установок. Он пришел в «Газпром» сразу после института.

Виталий Саньков
Виталий Саньков

Виталий Саньков, слесарь по ремонту технологических установок: “-Конечно, знания, которые получаешь в институте, пригождаются. Но это теория. Больше знаний дает практика и опыт.
Практический опыт бесценен, тем более, что в процесс постоянно вмешивается прогресс.”
Последние несколько лет, тазовский участок по добыче газа, живет в условиях модернизации.
Сергей Дегтярев: “-Начали свою работу с ремонта: отремонтировали шлейф от куста до сборного пункта, затем оборудование сборного пункта газа, трубопровод, клапаны, печи. Часть трубопровода заменили. На следующий год принялись за повышение надежности систем. Была проведена огромная работа, по повышению надежности энергоснабжения, которое теперь осуществляется по двум вводам. Поставили автоматическую дизельную, она сама запускается и обеспечивает электроснабжение.”
Газовое хозяйство – объект повышенной опасности. Поэтому безопасности производства – особое внимание. Сегодня, и на кусте газовых скважин, и на территории участка, установлены камеры видеонаблюдения.
В конце прошлого года, заработала система телемеханики, которая позволяет контролировать процесс добычи газа, не выходя из операторной.

Светлана Панченко
Светлана Панченко

Светлана Панченко, оператор по добыче нефти и газа:
-“Очень интересно наблюдать за скважиной с куста. Раньше, если что-то случилось, приходилось ездить до самой скважины, вызывать бригаду и смотреть, где и что произошло.”
Обновление коснулось и технологического цеха подготовки газа. Здесь, в небольшом помещении, происходит важный процесс снижения давления, со 100 килограммов на входе, до 12-ти на выходе.
До потребителя, газ доходит с еще более меньшим показателем: давление топлива, поступающего в квартиры, равно трем сотым килограмма.
Раньше, корректировать объемы подачи голубого топлива, приходилось вручную, сейчас, этим занимается техника.

Виктор Абрамчук
Виктор Абрамчук

Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
-“Технологический цех подготовки газа. Основные задачи: две ступени редуцирования, понижение давления и подготовка газа к низкотемпературной сепарации. Установлены автоматические клапаны-регуляторы, которые успешно справляются с этой задачей, то есть, ручное управление давлением уже не требуется.”
Сегодня на Тазовском участке настала очередь для улучшения условий труда.

Сергей Дегтярев
Сергей Дегтярев

На территории базы возводится здание под бытовые нужды работников.
Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: -“Планируем провести работу по повышению качества подготовки газа. На данный момент, качество соответствует ГОСТу, но учитывая северные условия, нужен запас, чтобы даже при -60 градусах на улице, газоснабжение осуществлялось стабильно.”
У Тазовского месторождения, по предположениям Сергея Дегтярева, большое будущее. В конце 2012 года здесь в рамках опытно-промышленной разработки, взяли нефть на пробу.
Полученные в результате исследований данные, позволят оценить не только качество продукта, но и его возможные запасы. Пока, балансовые показатели Тазовского месторождения, оцениваются в 300 миллионов тонн нефти.
Правда, извлечь можно будет лишь десятую часть, потом придет очередь промышленного освоения газовых залежей.
Сергей Дегтярев: -“Будущее у месторождения большое, большое будущее у поселков. Будем базироваться в Газ-Сале. Но, я думаю, Тазовский тоже почувствует то развитие, ту мощь, которая здесь будет разворачиваться.”




31. “ Есть ГАЗ”.




Страна продолжает последовательно и методично осваивать Арктику, и вот уже встаёт вопрос о выборе места заложения, первой опорной, глубокой скважины. Но выбор этой точки в августе 1960 г., после первого года работы нашей партии на Тазовской площади, оказался непростым. Дело в том, что к маю месяцу, были уверенно оконтурены северный и западный склоны Тазовского поднятия, но подсечь южный и восточный склоны Тазовской структуры, все не удавалось. В том, что выявленное поднятие было замкнутой структурой, уверенность была почти полная; это подтверждалось и известными материалами гравимагнитных съемок, но без подтверждения южного и восточного склонов структуры сейсморазведкой, сомнения  оставались. Нельзя было сбрасывать со счетов варианта существования, на месте замкнутого Тазовского поднятия, так называемого, структурного носа, раскрывающегося в юго-восточном направлении. Это, в свою очередь, значительно снижало вероятность существования в пределах структуры, залежей нефти или газа.

В Тазовское, на рекогносцировку, приезжают уже назначенные, будущие руководители буровой партии: начальник партии Г. Д. Сурков – старейший в Тюменском геологоуправлении буровик-практик и др., и одновременно, в Тазовское, приходит указание Тюменьгеологии: определить точку заложения скважины, исходя, прежде всего, из организационно-хозяйственных интересов. Это требование было понятным, поскольку скважина проектировалась, как опорная, и ее главной задачей было изучение геологического разреза на, возможно большую глубину, а открытие залежей УВ, было делом попутным. Однако, было ясно, что бурение опорной скважины, сопровождающееся большим объемом отбора керна (т. е. выбуриванием и отбором пересекаемых скважиной ненарушенных столбцов пород) и другими видами опробования, учитывая ее глубину не менее 4 км, может затянуться на несколько лет. Да, и вероятность аварий, при долгосрочном бурении скважины, резко возрастает. Однако Краев, на основании предварительной структурной карты северной периклинали выявленного поднятия, полученной в результате зимних работ, начинает настаивать на заложение скважины не в п. Тазовском, как это предлагается экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него, на мысе Мамеевском, где она попадала в контур, наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. После месячных препирательств с экспедицией, Краеву, благодаря поддержке Г.Д. Суркова, удаётся отстоять свою точку зрения. Одновременно с этим, скважина была переведена в разряд разведочных. Детальные работы второго зимнего сезона подтвердили, что выбранная точка для бурения скважины Р-1, действительно, оказалась в присводовой части выявленного Тазовского поднятия. И если разведанная структура, действительно, является месторождением УВ, то скважина Р-1, должна вскрыть продуктивные слои этого месторождения.

17 апреля 1962 года, происходит первый аварийный выброс газа из Р-1. Он был слабым и довольно быстро “заглох,”в результате обвала пород, в стволе скважины и не причинил ей особого вреда. 27 сентября 1962 года, происходит второй аварийный фонтан. Он был мощным и полностью уничтожил скважину. Дебит газа оценили (визуально), примерно, в 1 млн м3 в сутки . Скважина активно фонтанировала газом с водой, но пожара и жертв, к счастью, не было. Такой дебит газа аварийного фонтана, сразу вызвал ажиотаж, среди геологов и геофизиков Зап. Сибири.

Эрвье Рауль - Юрий Георгиевич
Эрвье Рауль – Юрий Георгиевич

На аварийную скважину оперативно прилетел сам управляющий Тюменским территориальным геологическим управлением, Юрий Георгиевич Эрвье. Около месяца потребовалось, чтобы ликвидировать фонтан. После ликвидации фонтана, забурили новую Р- 2 скважину. В сентябре 1963года, начались испытания пробуренной скважины Р-2. По аналогии с газовыми и нефтяными месторождениями Среднего Приобья (Березовский, Шаимский, Усть-Балыкский и Мегионский районы), начали отстреливать юрские и нижнемеловые горизонты, начиная с глубины 2400м. Однако результаты были обескураживающими: были вскрыты только водоносные горизонты и скважину начали готовить к ликвидации. Тогда Ю.Г. Эрвье срочно направляет на скважину комиссию в составе: гл. геолога Ровнина, гл геофизика Л. Цибулина, председателя Разведкома, а также аспиранта Института геологии и геофизики СО АН СССР, Ю. Карогодина. По настоянию последнего, в скважине, перед её ликвидацией напоследок, было решено вскрыть сеноманские отложения нижнего мела, на глубине 1200м. В результате вскрытия этих отложений ударил мощный фонтан газа, с дебитом более 1 млн. кубометров в сутки. Так было окончательно открыто Тазовское месторождение газа и установлена его природа.

На Тазовском месторождении, газоносными являются сеноманские отложения, представленные песчано-алевролитовыми породами и перекрытые мощной ( 850 м) глинистой покрышкой, вышележащих верхнемеловых отложений. При испытании скважин, получены фонтаны газа, абсолютно свободными дебитами 262 – 1500 тыс. м3 / сутки (Больш. Энцикл. Нефт. Газа). Позже было обнаружено, что Тазовское месторождение является, одновременно, и нефтеносным. На сегодняшний день, подсчитанные запасы газа Тазовского месторождения, составляют ~300 млн. м3. и запасы нефти ~ 100 млн. т.




30. “Город Солнца”.





Я залезаю в трактор, на своё привычное место – слева от тракториста, и трактор, вместе с прицепленным балком сейсмостанции, срывается с места. Я  бросаю взгляд на нашу последнюю стоянку и постепенно погружаюсь в невесёлые думы, о своём ближайшем будущем. Я возвращаюсь на базу партии, в Тазовск, где в замёрзших помойках и экскрементах, роются полудикие голодные лайки-альбиносов, с голубыми и белыми глазами. Я покидаю “Город Солнца ”, которым стал для меня наш полевой отряд в тундре.  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца”, который мы создали своими руками и трудом.

Здесь никто никого не унижал, и ни на кого никто не наезжал. Здесь все были равны и равноправны. В нас,вдруг проснулись тепло и доброта к друг другу. Мы почувствовали любовь и терпимость друг к другу. В этих непростых условиях, мы начали тянуться к друг другу, чтобы скрасить и облегчить суровость  быта. Мы искали поддержку друг у друга и старались согреть друг друга своим теплом – теплом своих человеческих душ. Здесь не было праздных негодяев и тунеядцев. Здесь все были готовы трудиться 24 часа, несмотря ни на что, чтобы победить себя и тундру. И мы все хотели быть причастными к той великой задаче: освоении Арктики, которую поставила перед собой Страна. И здесь, в нашем “Городе Солнца “. я был верховным правителем и гарантом прав, законности и порядка. Но теперь мы возвращаемся в Тазовск. Мы возвращаемся в обычный заполярный посёлок, с его пьяными разборками и мордобоем.




29. Преждевременная кончина.





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое, Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу, у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя, осточертевшие за зиму, полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющейся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей . Мы стоим, и нам не верится, что ещё вчера, здесь была запредельная температура и что это конец! Конец Заполярной зимы с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидели в балке, не рискуя выйти из него. Но мы стоим! Мы не работаем. Накануне у нас кончилась взрывчатка.

Вот, вот должен появиться трактор с грузом взрывчатки. Вот он! Ещё немного и я снова начну оставлять за собой километры отстрелянных, сейсмических профилей и снова продолжу свою борьбу, с этой упрямой структурой, которая совсем, как юная дева, не желает отдаться нам в руки и предстать перед нами во всей своёй первозданной красе. Но что это!? А где же взрывчатка? Ко мне подходит тракторист и передает  записку. Я нутром чувствую, что в ней! “Работы прекратить! Начать перебазировку отряда на базу! Краев”.

Из меня, как будто, вытащили становой хребет и я сразу обмяк. С начала полевых работ, я жил под непрерывный аккомпанемент команд: “Приготовиться! Внимание! Огонь!” Именно, под аккомпанемент моих команд, партия жила, и шаг за шагом, двигалась вперёд, к выполнению своих задач, несмотря на все препятствия, стоявшие на нашем пути. А что теперь?

Вот и традиционный прощальный салют, по случаю окончания полевого сезона. Я стою перед своим отрядом, почти 30 человек. Вот они: все такие разные, но всех их сюда, на край земли, загнала безжалостная судьба, в поисках заработка. Вот они стоят передо мной . Молодые и немолодые. Красивые и не красивые. Испитые и не очень. Работящие и забулдыги. Совестливые и без совести. Толковые и бестолковые. Но сейчас все они – мои родные, мои самые близкие люди на земле, мои братья по крови и по оружию, потому что мы все вместе, бок о бок, рука об руку, проделали этот сумасшедший Заполярный путь, длиной в 220 погонных, сейсмических километров.

Они знают это, и  стоят гордые за себя и друг за друга. Они стоят и все, как один, внимательно смотрят на меня, на 26 -летнего парня и ждут нужные им слова . “Друзья мои,” – начал я. -” Мы прошли вместе трудный путь! Но я верю, что прошли  его не зря! И когда здесь ударит фонтан газа, люди вспомнят о нас и скажут нам своё спасибо! ” И в этом Заполярном зимнем сезоне, звучат мои последние команды: – “Приготовиться! Внимание! Огонь! ”

В воздух взлетает столб снега с грязью. Летят обломки ящика, из-под взрывчатки. Мы все дружно кричим: – ” Ура!! Ура!! Ура!! ” В воздух летят наши шапки. Мы все стоим счастливые. Мы победили эту суровую Заполярную тундру, и победили самих себя. Я сказал пророческие слова про фонтан газа, а всё прочее – была подобающая этому случаю, горькая ложь. Сердца людей в этот момент, просто хотели услышать слова благодарности, которые мы все заслужил, своим неимоверным тяжким трудом и я сказал им эти слова, от имени потомков.

Полевой сезон окончен, но на душе горечь. Вожделенная структура, до конца нам так и не отдалась. Она виляла своей юго-восточной периклиналью до самого последнего момента, совсем, как уличная красотка, виляет своим задом. То она ускользала от нас в одну сторону, то в другую, то начинала опускаться вниз и манила нас за собой. А мы потирали руки и считали, что она уже – наша! Но затем она начинала подниматься опять, и мы оставались ни с чем. Её размеры всё увеличивались и увеличивались и она уже готовилась стать самой крупной структурой на севере Зап. Сибири.

Температура катастрофически повышалась. А нам нужны были морозы и вьюги! Но их уже нет! Их нет в помине, и мы сворачиваем работы. Иначе, мы просто не выберемся из тающей и раскисшей тундры. Нам не хватало, каких-то 30-40 метров погружения, её юго-восточной периклинали, чтобы cо спокойной совестью, уверенно, передать её под глубокое бурение. И её доразведка была отложена до следующего полевого сезона. Я отдаю последние команды и мы начинаем перебазировку отряда на базу. Все! Конец полевых работ! Конец сезона! Нет, для меня, это была его преждевременная кончина.



28. Гончие.





Но мы снова возвращаемся в Тазовскую тундру, на зимние работы сезона 59-60, и продолжаем идти по следу, по следу первой Заполярной структуры. Нас уже ничто не могло остановить. Нам было всё равно. Нас нисколько не волновало, сколько на часах: 4 часа после полуночи или после полудня. Нас ничуть не волновало, сколько на термометре: выше -50С или ниже. Нас волновал только ветер. Только ветер, с которым мы, как ни старались, ничего не могли сделать. И у нас не было мобильности и динамичности в наших полевых работах.

Ветер! Заполярный ветер отравлял нам жизнь! Мы полностью зависели от него! Мы все время ждали. Мы, все время ждали от него милости. Сначала часами ждём, когда Заполярная позёмка, укроет плотным, снежным саваном нашу приемную линию. Потом ждём, когда, эта же поземка, хоть немного утихнет и позволит нашим сейсмоприёмникам, укрытым снежным саваном, зарегистрировать отражения. А потом, у нас ломаются бур-станки… А потом ломаются трактора. А потом опять всё с начала.

Все равно, мы отстреливаем до 50 км в месяц, но этого было мало. Ужасно мало, для детализации структуры, которую нужно было сдать под глубокое бурение. Ужасно мало, для того, чтобы безошибочно заложить на этой структуре глубокую скважину. Всё это, надо было сделать до конца нашего полевого сезона, который уже был не за горами, но структура не отдавалась нам . Она все время уползала. С нею было ясно только на Севере и на Западе. Там, нам удалось уверенно подсечь её периклиналь, т.е. смыкание её со слоями, уже за пределами самой структуры,  здесь её амплитуда достигала почти 80м.

Но на Юге и на Юго-востоке, она не давалась нам в руки. Она выполаживалась, не погружалась и ускользала из наших рук. Здесь нам удалось подсечь погружение не более сорока метров, а то и меньше, а дальше, она уходила за пределы отстрелянного планшета и было неясно, как она поведёт себя дальше. Либо, мы просто не достигли её вершины, после которой она, наконец, начнёт своё окончательное погружение и тогда, мы будем иметь дело, с самой крупной, замкнутой структурой, выделенной к этому времени в Зап. Сибири. Либо, она вдруг “отыграет” своё погружение и превратится в структурный выступ, какой-то мега-структуры. Конечно, последнее поведение нашей структуры представлялось уже маловероятно, но, в любом случае, в таком виде, мы не могли её передать под глубокое бурение, что было нашей конечной целью.




22. Босиком по тундре.





В производственной суете и напряжении, незаметно подкрался Новый, 1960-ый год. В декабре, мы немного прибавили и довели свою производительность до 30 с лишним км. Мы продолжали стрелять по двухточечной системе: два пункта взрыва и приёмная линия посередине. При зарядах до 50 кг, нам удавалось получать материал удовлетворительного качества. Мы могли бы значительно увеличить свою производительность, если бы не было проблем с бурением и с погодой, вернее, с ветром и микросейсмами. В январе, мы продолжаем наращивать темпы работ и приближаемся к 50 км, но, главное сейчас, для нас, были уже не километры. Главное, теперь было то, что мы взяли след и  шли по следу. Наш мозговой центр: Зина с Аркадием, на одном из наших последнем, отстрелянном, широтном профиле, по опорным отражающим горизонтам, в мезо-кайнозойской толще, выделили структурный перегиб, с амплитудой порядка 50-60 метров. И у нас у всех ёкнуло в груди. А вдруг! А вдруг, мы вышли на структуру! А вдруг, мы подсекли вожделенную и желанную структуру! Больше мы ни о чём думать не могли. Нам, тотчас же, перекроили намеченную схему отстрела профилей, чтобы детализовать площадь в районе выявленного перегиба, и попытаться однозначно определить природу этого перегиба. Конечно, мы сразу же начали прикидывать все возможные варианты.

Структурный нос, на фоне общего спокойного регионального погружения, был самым простым и тривиальным вариантом. Периферийная часть какой-нибудь мега структуры – был следующий популярный вариант. Скоростная неоднородность, в поверхностной толще вечной мерзлоты, тоже имела право на существование. Но для нас желанным был только один вариант: положительная структура третьего порядка, с амплитудой, порядка 150 м. Именно с такими геологическими структурами, связано подавляющее большинство, открытых сегодня в мире, месторождений УВ. И нам нужна была такая структура. Будет ли это углеводородная структура или пустышка, могло ответить только последующее, глубокое бурение. Но сейчас нам нужна только одна структура – одна структура на нас, на всех и за ценой мы не постоим И мы были готовы бежать босиком по Заполярной тундре, чтобы найти эту структуру.




21. Локаут.




Ночным бдением, во время наших ночных работ занимался я сам, и Лёвушке не доверял. Только я сам, по колебаниям гальванометров осциллографа, мог оценить реальный уровень ветровых помех, и принять решение о начале работ. Но вот, кажется, ветер стих и можно начинать работать. Я расталкиваю храпящего Лёвушку. Он отправляется в балок трактористов, чтобы они заглушили трактора, которые тарахтят у них всю Заполярную зиму без остановки. Трактора могут быть спокойно заглушены, но не более чем на 30 минут, после чего их двигатели “прихватывает” и чтобы их завести опять, надо под ними разводить костёр. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов стоянку, на которую мы переехали ещё накануне днём, но не смогли отстрелять из-за поднявшегося ветра. . Взрывники, с заряженными скважинами, у меня на связи. Я начинаю готовиться к приёму сейсмограмм и выполняю свою простую, но строгую последовательность операций: * проверяю все 24 канала приёмной линии, * восстанавливаю в памяти количество бумаги, в магазинной кассете осциллографа, * включаю питание станции и пока она “входит” в режим, привычным движением пальца, запускаю двигатель отметчика времени. Колёсико моторчика начинает вращаться и издавать характерный звук, который я слышу до команды “Огонь”, * станция входит в режим и я проверяю напряжение аккумуляторов под нагрузкой, * включаю осциллограф и по уровню колебаний “зайчиков” гальванометров,  принимаю окончательное решение о регистрации сейсмограмм. * выключаю освещение балка.

Первые отечественные ПСС-24 ещё не обеспечивают надёжность подачи сейсмограмм в приемную кассету, и я принимаю сейсмограммы без приемной кассеты. * Даю команды первому ПВ – “ Приготовиться! Внимание! … Я предельно собран… Моя операторская судьба сейчас в моих руках… Я должен принять сейсмограмму без сбоя, а иначе… А иначе, здесь тотчас появятся наши “крутые” буровики и сделают то, что не смогла сделать Заполярная стихия : разнесут наш балок вместе с нами в щепки. * Огонь! Потом я принимаю второй взрыв. И вот уже слышны отрывистые хлопки тракторных пускачей, сменяющееся привычным, равномерным тарахтеньем их мощных тракторных дизелей, а их многочисленные, мощные прожектора, сразу превращают Заполярную ночь в день. И вот уже наша станционная дива,Флёра в своей обычной униформе: в фартучке и с белоснежными манжетами на руках и воротничками вокруг шеи, кладет мне на стол сначала одну, а потом и вторую сейсмограмму.

Я просматриваю сейсмограммы и даю команду “Переезд!”, а визит наших “крутых” буровиков пока откладывается. Иду поднимать на ноги, мою девичью сеймобригаду, и на это обычно уходит до 30 минут. Девушки в сеймобригаде все разные, из разных уголков нашего необъятного Советского Союза, но у них у всех общая, безжалостная девичья судьба: их обманом и хитростью с материка, в Заполярную трущобу, в Тазовский рыбокомбинат, заманили аферисты вербовщики. А зимой, к тому же, заработки в рыбокомбинате падают до нуля и вот сейчас они работают у меня в отряде. Но проходит 30-40 минут, а я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девушек. Мои девушки обычно затихали и залезали в свои спальники только после полуночи и не в моих силах было изменить этот распорядок. На моих часах 3 часа ночи и девушки сейчас, конечно, милуются во сне со своими сужеными, но нужно вылезать из теплого уютного мехового спальника и выходить в сумасшедшую -40 градусную или ниже ночь, с пронизывающим Заполярным ветром, сначала по пояс в сугробах разгрести заметённую, приемную линию и собрать 24*7 сейсмоприёмников, потом сейсмокосу смотать на сани, переехать на следующую стоянку, снова размотать её, поглубже зарыть в снег сейсмоприёмники, правильно их подсоединить и только после этой неподъёмной, недевичьей 3+ часовой работы, можно отправиться согреться в свой балок, который к этому времени будет их ждать на новой стоянке, снова залезть в свой теплый спальник и продолжить своё рандеву с любимым .

Проходит час, но девушек – нет!  Наконец, приходит Флёра и Василий Губарев, старший сейсмобригады и потупившись объявляют: ”Девочки не хотят выходить. “Что?!” Не понял я. “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! И дам им досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём, Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! “. Мы с Лёвушкой и с Василием втроём сматываем приёмную линию, переезжаем и снова разматываем её на новой стоянке. Но уже разыгрывается позёмка, и надо теперь ждать, пока она снова укроет надёжным саваном нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но это будет уже днем. У меня на станции постепенно собираются наша отоспавшиеся девушки, с напряженными выражениями на лицах. А мы с Лёвушкой, как ни в чём, начинаем обычный утренний взаимный обмен любезностями и вот уже на лицах девушек начинают появляться улыбки. Конфликт – исчерпан. Наша дружба продолжается. В Заполярье ссоры – противопоказаны. Я любил и берёг своих девочек и прощал им их маленькие капризы. А они, может  тоже любили меня. Мне всегда было больно и стыдно перед ними… Было больно и стыдно смотреть на них. Когда они в глухую ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтаются и ползают в снегу на своих девичьих животиках и сматывают, и разматывают свою приёмную линию с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за себя, за нас мужиков… Перед этими божественными созданиями, облечёнными великой миссией – продолжать жизнь на планете. А я… И я бормотал себе под нос что-то вроде французского ”Se lya vi “ и прятался от них в балке.




19.Технология.

Начало работ на Заполярном профиле сразу же потребовало от нас внести серьёзные коррективы в привычный распорядок работ на сейсмическом профиле. При первом же включении моей ПСС-ки зайчики осциллографа сразу показало, что , что наша приемная линия полностью находится во власти Заполярного ветра и она не сможет зарегистрировать слабые и немощные, глубинные отражения. Все наши отчаянные попытки и ухищрения ни к чему кардинальному не привели. Однако мы обнаружили, что в Заполярной стихии есть ритм или два окошка, когда она ослабевала и затихала. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое – на 3 часа ночи местного времени. И мы подчинились ритму стихии и вписались. в эти окошки. Мы работали по двух точечной схеме сейсмических наблюдений, когда приёмная линия располагается посредине взрывного интервала, а взрывы производятся в скважинах, расположенных на концах приёмной линии. Длина взрывного интервала или расстояние между взрывными скважинами составляла 1000м, Наша 24-х канальная станция при наблюдениях располагалась посередине этого интервала, к ней подсоединялись две 12-ти канальные сейсмические полукосы длиной по 500м,, сделанные из хлорвинилового провода, а на каждом канале для повышения чувствительности канала и борьбы с ветровыми микросейсмами “сидели” по семь сейсмоприёмников, расположенных через 5м., причём размотка сейсмических полукос и установка сейсмоприёмников на профиле производилась .со специальных саней, буксируемых трактором. Наша сейсмобригада состояла из пяти девушек, сбежавших в поисках более престижного заработка из местного рыбокомбината, на котором работало до 100-ста девушек, завербованные в разных уголках Советского Союза. Руководил сейсмобригадой бывший зек – Василий Губарев. При выполнении наблюдений у станции всё время находились два трактора. Один трактор после отстрела стоянки обеспечивал смотку двух полукос приёмной линии с сейсмоприёмниками, другой сразу же начинал перевозить балок станции на новую стоянку. После этого он возвращался за балком сейсмобригады. А второй трактор после смотки приёмной линии перевозил сейсмобригаду на новую стоянку и начинал размотку приёмной линии. Операции смотки и установки приёмной при нашей Заполярной технологии сейсмических наблюдений являлись предельно сложными и требовали от девушек сейсмобригады, всё время находившихся в непосредственной близости от 15-ти тонной махины С-100, и от трактористов предельной концентрации, поскольку они выполнялись при любой температуре и в любое время Заполярных суток. Малейшая оплошность тракториста в этих условиях могла привести к тому, что под гусеницами его трактора могли оказаться девушки, Но наши трактористы, при всех их слабостях, были высочайшего класса, и за весь полевой сезон у нас, “слава Богу”, не было ни одного чп. Возбуждение сейсмических колебаний в земле мы производили во взрывных скважинах. Согласно нашему проекту для этого мы должны были бурить в вечной мерзлоте скважины глубиной до 20-ти метров и с самого начала опытных работ мы поняли, что это будет одной из головной болью нашей заполярной разведки. Согласно проекту мы должны были использовать почерпнутую из литературы технологию бурения с выносом шлама из скважины воздухом. Наши обшитые досками станки разведочного бурения УКБ-2-100, снятые с шасси ЗИЛов и установленные на санях вместе с компрессорами для продувки воздухом, по меткому выражению Краева, напоминали собой бронепоезд времён гражданской войны, и могли пробурить только 4-5 метров. Потом их прихватывало намертво, либо они ломались до этого и мы сразу отказались от этой воздушной технологии.. Мы были уже в глубоком отчаянии от этого бурового блефа, когда решили попробовать бурение традиционными в Зап. Сибири шнеками. К нашему великому удивлению нам удалось пробурить за 8 часов скважину до 10м. Мы срочно заказали новые шнеки в Салехарде и отныне бурили только ими. Помимо самого бурения другой серьезной проблемой у нас стала проблема укупорки скважин. Укупорка взрывных скважин водой всегда являлась необходимым элементом технологи сейсмических наблюдений Методом Отраженных Волн или просто МОВ Рекомендованные нам наивные попытки укупорки скважин снегом при наших 50-ти килограммовых зарядах, естественно, никакого результата не дали. Прорывом в этом направлении у нас явилась только водовозка с подогревом и автоматическим забором воды. При сейсморазведочных работах в тайге эта проблема не стоит так остро. Там нет вечной мерзлоты и водоносный горизонт залегает высоко и подпирает поверхностные воды. И там основная проблема – как затолкать заряд в насыщенные водой песчаные слои или плывуны. Ну а на болотах, как на болотах, есть только одна проблема – как не утонуть в них, к тому же, все сейсморазведочные работы на настоящих Сибирских болотах всегда являлись бесполезной тратой человеческих ресурсов и расходных материалов. У нашей водовозки были два гофрированных шланга. Один шланг подсоединялся к фильтру воздухозабора трактора и обеспечивал необходимое разрежение внутри корпуса цистерны для набора воды, а другой – для забора воды из проруби и для спуска её в скважину. Скважины бурились двумя буровыми бригадами. Каждая бригада состояла из бур. мастера и двух помощников. У каждой бригады был свой балок, который всегда находился около них, когда они бурили очередную скважину и один трактор на оби бригады. На каждом пикете бурились по две скважины глубиной не мене 10м., а взрывы для повышения качества сейсмического материала производились только в новых скважинах. Как только скважины была пробурена, бригады переезжали на следующий пикет. Все взрывные работы при нашей двух точечной системе наблюдений выполнялись двумя взрывными бригадами, которые состояли из взрывников и их помощников. Взрывники находились во взрывных балках, которые перемещались по профилю по мере его отстрела. Разбивка профилей и привязка их к жёсткой топо-геодезической сети выполнялась топографом с помощником. Они выезжали на профиль по мере надобности на оленях и останавливались в одном из буровых балков. Стандартная величина заряда в условиях нашей вечной мерзлоты равнялась 50 кг, в то время как в обычных породах в Хантах она не превышала 5кг.Такая величина вызывала у взрывников дополнительные трудности, как приготовлении заряда, так и при погружении его на необходимую глубину. Одним из самых уязвимых мест в нашей технологии работ была связь полевого отряда с базой, вернее ее отсутствие. В полевом отряде были две радиостанции типа “Урожай” для передачи отметки моментов взрыва, Обе радиостанции дышали на ладан и я дрожал над ними весь полевой сезон, А связь с базой я поддерживал нарочными, в качестве которых выступали каюры-ненцы на оленьих упряжках, арендованных в Тазовском совхозе. При этом, путешествовать на этих упряжках можно было отважиться только в ненецкой униформе – малице, чуни и пр. Те же самые олени доставляли нам на профиль почту, газеты и журналы, а также продукты. В экстренных случаях, когда кого-то нужно было отправить на базу или срочно заменить сломанную деталь, я использовали трактор, но при этом я всегда сам сопровождал тракториста, в противном случае, он мог спокойно гулять там вместе с трактором не один день. Но самой серьёзной проблемой для меня был выезд полевого отряда для отдыха на базу после месяца работ в тундре, В этом случае после 3-4-х дней непрерывных пьяных разборок, как правило, с мордобоем мне приходилось прилагать отчаянные усилия, чтобы возвратиться на профиль без потерь.. Суточные ритмы погоды в Тазовской тундре в свою очередь серьёзно усложнили мой распорядок операторской работы. У меня уже не было того привычного ритма работ, который я имел во время зимних работ в Хантах. Здесь в наших условиях я мог принять в идеальном случае 8 сейсмограмм за сутки или отстрелять 4 км профиля, что по времени могло, в общей сложности, составить до 14 часов. И казалось, что всё остальное время я могу валяться на втором этаже операторских нар или листать привезенный оленями последний глянец. Увы, здесь было всё наоборот! Я здесь был в напряжении все 24 часа. В лучшем случае я мог спать только урывками. Ночью мне, естественно, было не до сна, потому что именно на это время суток приходились те короткие интервалы затишья, которые позволяли нам зарегистрировать качественные сейсмограммы с минимальным уровнем ветровых помех. А днем я снова должен был поймать желанное затишье, и кроме того, я должен был находиться в контакте со своим рабочими на профиле. И, в первую очередь, с буровиками. Буровики в моём отряде – это были крутые мужики, которые в Зап. Сиб. сейсмопартиях прошли огонь и воду и за лексикой из трёх и более букв в карман не лезли. За день каждая из двух бригад буровиков должна пробурить как минимум три 10-ти метровые скважины. Но бурение каждой скважины шнеками – это 7 часов непрерывных спуск-подъёмных операций с полутораметровыми шнеками на 40-ка градусном морозе с ног до головы в буровом шламе на пронизывающем арктическом ветре при непрерывном натужном ууууууууу ууууууууу ууууууууу и снова уууууууу гудении двигателя бур. станка. Здесь нельзя остановиться и пойти погреться в балок. Колонну шнеков тотчас же прихватит в скважине, и она навечно останется там. Это был передний фронт наших работ и я часами стою с буровиками. Я должен был показать им, что я с ними, что я разделяю их адский труд и своим присутствием подбодрить их. Но иногда, мне, все-таки, с грехом пополам, удаётся отоспаться на профиле – это когда на профиле наступает “конец света“. “Конец света“ наступает невзначай и ничто не предвещает его. Обычный ветер и позёмка начинают постепенно усиливаться. Ветер начинает подвывать и в считанные минуты берёт верхнее ”ля” и достигает силы штормовых баллов, а позёмка начинает свой сумасшедший танец вокруг наших балков, и заодно с ветром отчаянно пытается разнести их в щепки или хотя бы опрокинуть их навзничь Наши балки трещат, а мы, вместе со своими надобностями, сутки .сидим в балках – “ни живы, ни мёртвы”, но вдруг всё также неожиданно кончается, и мы все хором выскакиваем из балков и разбегаемся по своим надобностям в разные стороны обозримой на километры Заполярной тундры.

18. Сюрреализм.





Мы двигались по профилю, прямому как стрела. Без преград. На нашем пути не было ни оврагов, ни рек и ни коварных топких болот. Снега было еще немного, и он лежал плотным твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока мы были в балке. За пределами балка мы расплывались и мы терялись. Мы теряли самих себя. Мы не знали кто мы и где мы. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли своё будущее. Мы потеряли своё я. Вокруг всё было белым – бело. Вокруг была только белая белизна.
Перед нами лежал проектный прямоугольник Заполярной снежной пустыни, площадью порядка 20*15 км.

Мы должны были отстрелять эту проектную площадь. Мы должны были провести на ней сейсмические исследования. и проследить поведение основных опорных горизонтов на ней. Но мы решали не региональные задачи и само по себе повеление опорных горизонтов, нас не очень интересовало. Мы решали узкую практическую задачу. Мы были поисковиками. Мы искали геологические структуры, которые могли бы служить природными ловушками для УВ. В частности, мы должны были выяснить, имеются ли на этой площади, локальные положительные структуры третьего порядка и если таковые обнаружатся, то детализовать их и передать под глубокое бурение.

Но обнаружение локальной структуры начинается с обнаружения перегиба, который может указывать на наличие локальной структуры. Именно, с такой целью и был задуман проектный речной профиль по Тазу. Но мы его не сделать. И теперь перед моим полевым отрядом стояли две задачи: найти структурный перегиб и начать его детализовать. В ноябре мы с грехом пополам, отстреляли менее 20 км. Не было скважин. Не выдерживали вечной мерзлоты и ломались буровые станки. Всё было новым и непривычным для нас и для обычной не мерзлотной сейсморазведки. Но мы с Краевым были упорными парнями, верили в наше светлое будущее, изо всех сил старались его приблизить. А главное, что мы с полуслова понимали друг друга. И мы изо всех сил старались помочь друг другу. Я выжимал всё из себя…из людей… из техники…чтобы увеличить производительность отряда. А Краев делал это на базе. Он провел инвентаризацию всех работ на базе. Он прекратил все строительные работы на базе, строительных рабочих часть уволил, а остальных отправил в Салехард, в экспедицию. Теперь вся база работала только на полевой отряд, только на нас. “ Всё для Победы! Всё для профиля! “ – этот лозунг теперь незримо развевался на базе Тазовской с/п 59-60.




17. Новая волна.





Я не торжествовал. Волков был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел покорить весь мир, а не Волкова. Я просто выиграл шахматную партию у новичка, в которой я рассчитал все варианты. Буксировка балков, тем более станции, на мягком буксире, была грубейшим нарушением ТБ (техники безопасности}, с которой в Тюмени не шутили. Мало того, мне было по-человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом, но Краев его не оставил, и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу в нашей, ещё совсем неокрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы. Ведь для меня он, по-прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с соседнего балка, стоявшего рядом с нашим, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева, кто знает, сколько ещё лет рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки Зап.-Сибирскими с/п, но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой Аней, покидает Тазовск. А мы! Мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку Арктического углеводородного Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. У нас на двоих, смешно сказать, был только полтинник. Но мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить балки волоком на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали наши полевые работы. Мы отказались от профилей в пойме и перешли сразу на разведку тундры. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКРЭ. За каждым нашим движением и шагом, теперь смотрели сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.




14. Волчья яма.





10 ноября – день начала полевых работ по проекту. У каждого, более или менее значимого функционера в Тюмени, в кабинетах на стенках висят таблицы со сроками начала полевых работ всех Зап. Сибирских с/п А с этим шутки плохи. Волков прекрасно знает об этом и накануне вручает мне приказ о выезде моего сейсмо-отряда на профиль в пойму Таза. Он забыл о нашем противостоянии и уверен в моей полной лояльности. А для меня наступает момент истины. Если я выезжаю на профиль на мягком буксире, то просто превращаюсь в “шестёрку” Волкова, о которую он же и будет вытирать ноги… А если не выезжаю – меня просто могут выкинуть из партии с репутацией “склочного оператора.” И можно будет поставить крест на своей карьере оператора в Тюменском тресте.. Но я все просчитал и я иду “ва-банк!” Я ставлю на банк свою вымученную карьеру – карьеру оператора. Я отказываюсь выезжать на профиль на мягком буксире! Вероятно, подобного прецедента в Зап. Сибирской сейсморазведке ещё не было. Оператор с/п против начальника с/п. А Волков делает ответный ход и совершает промах, который я ждал. Мой отказ застал его врасплох. Он был уверен в полной моей лояльности. И мой демарш заставляет его сделать ту ошибку, которую я ждал от него. Он отстраняет меня от работы и сам лезет в приготовленную для него западню. В обычной ситуации на мой демарш никто бы не обратил бы внимание. Но сейчас всем нужны Заполярные км,  а не Заполярные разборки. Полевой отряд стоит. Партия парализована. А Волков сидит в волчьей яме, которую я старательно маскировал и готовил ему целый месяц, демонстрирую ему полное подчинение и покорность. Сам он уже оттуда не вылезет. Его оттуда могут вытащить только экспедиционные функционеры. И засунуть туда меня.

Ещё возможен компромисс с помощью Краева, но он ведет свою партию. Он не вмешивается в наше противостояние и не ищет компромисса со словами – ”Ты что делаешь, старый дурак!? Да поставь ему водила с любого балка и пусть он, на здоровье, начинает работать!” Нет! Он не делает этого. Он не усаживает нас с Волковым за стол с 96-ю градусами и не говорит – “Да, что Вы мужики не поделили?! Да бросьте Вы дурачиться! ” Он и этого не делает. Краев обостряет ситуацию Он идёт на почту и даёт лаконичную телеграмму – “Волков снял Марлена! Партия стоит! Принимайте меры!” И ситуация выходит из под нашего домашнего контроля. Компромисса уже не будет. Краев – бывший комсомольский функционер и поднаторел в таких разборках. Он знает, что в противостоянии Волкова с Марленом у него беспроигрышная позиция. Нужно только подождать. Не нужно лезть на рожон в эту мясорубку с непредсказуемым финалом. Нужно только выждать. Если приезжают и снимают Марлена, он спокойно продолжает свою работу с Волковым. А если приезжают и снимают Волкова, то тогда … Краев – отличный тактик и политик, он прекрасно знает, что тогда… И ещё он прекрасно знает, что нам с ним Волков не нужен. В этом мы убедились еще летом. А это значит, что не надо делать резких движений.




11. Жорес.





Как и ожидалось, у нас сорвались сроки ввода строительных объектов. Об этом, стало известно в Салехарде, через нашего главбуха, Рудых, по совместительству, исполнявшего обязанности финансового филера ЯНКГРЭ.
4 ноября, накануне Октябрьских, к нам приезжает начальник ЯНКГРЭ, Иван Федорович Морозов, знакомый мне ещё по Увату. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и Иван Фёдорович сразу начал зачистку нашей партии. Иван Фёдорович был Жоресом экспедиционного масштаба и мастером таких зачисток. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было у нас, у всех, уже в крови. Мы с детства были обучены, что мы всегда и во всём виноваты. Нас этому обучали в школе, сначала на пионерских собраниях, а потом продолжили на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь. Он обвинял нас в том, что наступили холода, а мы сорвали планы строительства домов и балков и не приготовились к полевым работам. Он разнес по косточкам за то, что мы не научились бурить в мерзлоте и не отремонтировали наши утильные трактора, а в завершение, что мы сорвали выполнение директив 20-го съезда партии. Он мог бы продолжать ещё и ещё, но во время остановился.

Мы все сидели ни живые, ни мертвые под этим потоком обвинений, который изливался на нас из лужёной глотки Ивана Фёдоровича и покорно кивали своими головами. И самое смешное в этом спектакле, было то, что под этим холодным душем прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные функционеры, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший проект века, который включал в себе все, разве только не покорение Северного полюса. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я. Свою пламенную речь Жореса Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких оргвыводов и в отношении кого. И я понял, что стул под Волковым начал шататься. Не забыл Иван Федорович упомянуть и про меня, и про мои излишние амбиции. “ А что амбиции так уж плохо? “ подумал я. ”А что скрывать! Да у меня есть амбиции! Я – молод и честолюбив и готов, как Данко, вырвать из своей груди сердце, и повести за собой партию на поиски газа или нефти! А, может, Иван Фёдорович просто имел в виду моё амбициозное обращение с его любимой овчаркой в Увате? “




10. Водила.





Ратовский был уже здес в Тазовске. Он сосредоточенно готовит сейсмичесую косу к зимним работам. Мы обговорили с ним наши ближайшие планы и начали их реализовывать. Начали мы, прежде всего, с обустройства нашего балка-станции. Мы получили со склада положенные нам для станции двадцать с лишним оленьих шкур и поблагодарили Волкова и его зама – хлопотливого умницу Николая Георгиевича Калинина, за заботу о нашем комфорте. Кипа высушенных оленьих шкур, появившаяся у нас в балке сразу вызвало у нас у всех картину бесконечной, белоснежной равнины Заполярной тундры и стадо оленей с золотистыми рогами на головах, грациозно бегущих по ней. И вот теперь шкурами этих бедных, убиенных детей Заполярной тундры, мы должны были обить свой балок сейсмостанцию. “Но с другой стороны мы же не льём крокодиловы слёзы, когда засовываем себе в рот жирный кусок телятины или баранины.” И успокоив себя этими не хитрыми рассуждениями, мы начали обивку нашего балка полученными шкурами. Потом мы обили наш балок декоративным драпировочным материалом из местного промтоварного сельпо, и наш балок, с Флёриными белоснежными занавесками на окошке, постепенно приобрел дизайн номера люкс в гостинице областного масштаба. Конечно, наша чугунная буржуйка была бельмом в этом дизайне. Но ничего лучшего мы пока придумать не могли. Затем наступила очередь самой ответственной операции – установке станции.

Я забыл сказать, что в партии меня ждал неожиданный и приятный сюрприз. Меня ждала новенькая, одна из первых, выпущенных в стране – сейсмостанция ПСС-24п или 24-х канальная переносная сейсмическая станция. Прообразом этой станции, конечно, была моя старая знакомая “шведка”, с которой я уже вдоволь намучился ещё в Хантах. Два чемодана по 12 усилителей каждый, мы закрепили на железных рамах, которые входили в комплект станции, а сами рамы установили на участке нижних нар от окна до кабинки проявления, А самый нежный и хрупкий блок нашей ПСС-ки – осциллограф, мы подвесили на подвесных ремнях к верхним нарам над блоком контрольно-измерительной панели, и тем самым мы полностью защитили осциллограф от механических сотрясений, а себя от нервных потрясений. Нужно было подготовиться при проведении опытных работ к спуску с верхней террасы на пойму, по крутому склону с перепадом порядка 80-ти метров. Но теперь мы были уверены, что если даже наш балок при спуске сорвётся в штопор, наша ПСС-ка вместе с осциллографом останется на месте. Другое дело – “где останемся при этом мы сами?” В непосредственной близости от правой стойки усилителей мы соорудили проявительскую с бачками: для проявления, для промывки и для фиксажа. Это всё было хозяйство нашей проявительницы, станционной дивы, Флёры Абдурахмановой. Дальше, за проявительской в углу балка у нас стояла наша всеобщая любимица – советская чугунная буржуйка, творение бурных НЭПовских времен.

Под нарами, на которых стояли стойки усилителей у нас находился основной комплект аккумуляторов, подсоединённых к станции. Другой комплект аккумуляторов для освещения и прочих нужд находился на противоположной стороне балка под рабочим столом для просмотра зарегистрированных сейсмограмм. В балке на верхних нарах, было два спальных места. Одно – для меня, другое – для моего помощника. С обустройством балка и подготовке его к началу работ, мы вроде бы закончили, но оказалось, что нет! Оказалось, у нашего балка не было водил! Нашему балку просто до сих пор не поставили водил! У всех балков они были, а у нас – нет. Но балок без водил – это не балок. Потому что балок без водил – это все равно, что телега без оглоблей. Водила делаются из ~15’ буровых труб и крепятся они к полозьям саней, на которых стоит балок с помощью металлических пластин или щёк,. Так вот, этих то водил у нашего балка, как ни странно, не оказалось. Трудно сказать, чем это было вызвано. Кто-то их проморгал. Кто-то их не дополучил. Или кто-то их просто пропил. Сейчас это было уже не важно. Нам дозарезу нужны были водила. Я, естественно, задал этот вопрос Волкову на следующий же день после приезда. Он, как всегда, стоял окруженный кучкой недовольных рабочих. На этот раз это были строители, которых привёз из Салехарда возводить здесь, 4-х квартирный щитовой дом для нашей партии, и которые не получили здесь обещанное им в Салехарде. Я дождался, когда строители отцепились от него и задал ему свой вопрос. “Ладно, ладно. Я знаю. ” сказал он и на этом наш разговор закончился. Через пару дней я снова задал ему этот вопрос и снова получил тот же ответ. И вот уже сентябрь на исходе, а водил у нас как не было, так и нет.

Вообще решить эту проблему для меня плёвое дело. Нужно, только вот прямо здесь, из буровых труб, которые всё время валяются под ногами на каждом шагу и которые исчезают только перед приездом крупного начальства, а потом появляются опять на своих рабочих местах, подобрать 15’ буровую трубу. Нарезать её на два 2.7 метровых отрезка. Потом пойти в поселковое сельпо за 96-ти градусным ресурсом. Потом, с этим ресурсом в одной руке и кусками труб в другой, отправиться в кузнечный цех Рыбкомбината. Там, без лишних слов, отдать этот ресурс в рабочие руки, которые тут же сплющат концы этих труб и проварят в них отверстия. Затем соединят два конца этих труб, проденут в них серьгу, заварят её и возвратят мне уже готовые водила. После этого мне остаётся только возвратиться к себе на базу, где стоит наш балок-сейсмостанция, в ожидании долгожданных водил. И на всё- про всё это, мне потребовалось бы полрабочего дня. Но всё это мне делать не положено. Всё это, было положено сделать, либо начальнику партии, либо его заместителю, либо механику. Но никто из них не пошевелил пальцем, чтобы сделать это. Октябрь уж наступил, на материке “уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей”, а Тазовская тундра уже вовсю полностью покрывается снежным покровом. Мы с Юрой уже полностью готовы к началу зимних полевых работ : сняты все положенные стандартные аппаратурные ленты, готова зимняя сейсмическая коса, отстреляна важная идентичность каналов и отбракованы сейсмоприемники, половина которых после летних речных работ пришла в негодность. Новая сейсмическая аппаратура не вызвала у нас никаких вопросов.

И наступило ответственное время опытных работ и решение одной из главных задач проекта:  разработки методики сейсморазведки, в вечной мерзлоте. А нашей сладкой парочки – Краевых всё ещё нет. Конечно, я не очень тяготился их отсутствием. Мне прежде всего нужны были союзники в моём противостоянии с Волковым. Ну и вообще, известно, что “одна голова – хорошо, а две – лучше!” Это были родственные мне души, с которыми я мог обсуждать не только партийные проблемы, но и простые человеческие проблемы. Но их всё нет. И было ясно, что они не очень спешат сюда, предпочитают бить баклуши в Салехарде или в Тюмени и вешать всем лапшу, что они обрабатывают несчастные 114 км. наших летних профилей или собирают несуществующий материал по Тазовску. Водил – по-прежнему нет. И я перестал дёргаться по этому поводу. Вообще, за время работы с Волковым у меня выработалась своеобразная тактика поведения, которая сводилась к примитивному фразеологизму – “дают – бери, не дают – не проси!” Такая тактика охраняла меня от лишних нервных перегрузок во взаимоотношениях с Владимиром Ивановичем и берегла мою энергию для непосредственной работы.

Конечно, я не смирился с этим и не собирался начать полевой сезон на мягком буксире, как заявил мне Волков. Об этом не могло быть и речи. Проводить полевые работы с балком сейсмостанции на мягком буксире, было бы просто безрассудством. Балок был бы неуправляемым, а от бесчисленных жестких рывков, при передвижении его по профилю, в конце концов, полетели бы гальванометры осциллографа и мы встали бы. При этом Волкову было достаточно сказать пару слов механику или заму, чтобы нам переставили водила с любого другого балка. В конце концов, я понял, что дело здесь гораздо серьёзнее. Что дело идет к противостоянию. . Стало ясно, что Волков решил сломить меня и подмять меня под себя и мне нужно готовиться к схватке не на жизнь, а на смерть.

При обычном раскладе вступать мне в открытую конфронтацию с Волковым и объявлять ему из-за водил демарш было бы самоубийством. Меня бы никто не поддержал. Краевы оставили свою кроху-дочку в далёком Свердловске и рванули сюда на Север, конечно, не для того, чтобы сражаться здесь на баррикадах за Марлена. Молодой экспедиции тоже совсем не к чему разборки в Заполярной партии, накануне начала принципиальных и ответственных полевых работ. Проще, без лишнего шума сменить настырного молодого оператора, на более податливого и послушного. Я мог одолеть Волкова только тактически, если он допустит грубый промах, а я должен был помочь ему его совершить. Я разработал тактику и начал готовить Волкову западню, в которую он должен был залезть.

Уже середина октября. В Тазовске рктическая зима уже готовится вступить в свои неоспоримые и жестокие права. По ночам над нашим головами развёртывались потрясающие воображение, сказочная феерии полярных сияний, из фиолетовых, оранжевых, голубых, коричневых и прочих красок и я, наконец, воочию познал это диво природы. На базе партии кипела напряжённая работа. С хмурых, полярных небес, время от времени, сыпала крупа, а работ и забот у партии, ещё было выше крыши. Прежде всего нужно было закончить строительные работы, связанные с нашими 4-мя 4-х квартирными щитовыми домами. Нужно было спешить, и до начала снегопада, хотя бы прикрыть их крышами. Одновременно, нужно было закончить оборудование и подготовку балков, к выезду в тундру, на полевые работу.

Царила немыслимая суета и суматоха. Кругом валялись буровые трубы, доски, брёвна, возвышались кучи строительного и бытового мусора. Пахло дерьмом – собачьим и человеческим. Барабанные перепонки не выдерживали мата, стоявшего сплошной стеной в воздухе. Под ногами вертелись местные одичавшие лайки-альбиносы, выпрашивавшие у всех что-нибудь себе на пропитание. Они попадали под ноги озлобленных строительных рабочих, которые пинали их ногами, а заодно проклинали Волкова и свою собачью жизнь Тут же непрерывно лязгали своими гусеницами наши железные кони, которые, за исключением двух новеньких С-100, скорее напоминали клячей, сбежавших с живодёрни. Их непрерывно разбирали и собирали, в отчаянных попытках реанимировать и вернуть к жизни, к началу полевых работ, которые приближались с катастрофической быстротой.

На задворках базы визжали и надрывались наши буровые станки, которые уже больше месяца испытывали своё и наше терпение, и отчаянно пытались одолеть местную мерзлоту и проникнуть в глубь земли, с помощью новейшей технологии, основанной на продувке скважин воздухом. Но дальше 3-х метров у них дело не шло, после этого они ломались и вставали в ожидании зап. частей из местного Рыбкомбината или из Салехарда. А посреди этого вселенского хаоса стоял невозмутимый Волков. К нему непрерывно кто-то подходил и отходил. Подходили в надежде как-то разрешить свою ситуацию, а потом отходили от него, осыпая его потоком брани. Но по большому счёту, Волков здесь был не причем. Каждый из нас, на его месте оказался бы точно в такой же ситуации.

Партия упустила своё время. Партия растратила своё драгоценное время, отпущенное ей для подготовке к первым отечественным, сейсмическим работам в Арктике, на суетливые и абсолютно бесполезные, сейсмические зондирования, на Обских протоках. Проектный Тазовский речной профиль отпал само собой. А наши зондирования на Обских протоках, были просто “отмазкой”, необходимой команде проектировщиков, во главе с Вадимом Бованенко, а заодно и самой ЯНКГРЭ, для отмывания Заполярных денег. Начальной тактикой моего противостояния с Волковым, стала тактика демонстрации ему моей лояльности. И я показал ему , что я смирился с мягкими водилами на нашем балке. Наши отношения наладились и мы могли обсуждать что угодно, но только не водила на нашем балке. Своими дальнейшими действиями, я продолжал убеждать его в моей полной лояльности.  К этому времени, для меня настали самые ответственные дни. Согласно проекту мы начинали опытные работы и мне нужно было получить первые отражения в неведомых сейсмогеологических условиях. Мы начали с пикетов на пойме Таза, поскольку всегда считалось, что пойма в Зап. Сибири обладает самыми благоприятными сейсмогеологическими условиями. Эти пикеты располагались как раз под базой партии и чтобы достичь их, нам нужно было спуститься на 70-80 метров по крутому склону надпойменной террасы, но в соответствии с выбранной тактикой, я беспрекословно согласился выполнить их на мягком буксире. Это оказалось серьёзным испытанием для нашего балка, для нашей станции и для нас самих. Мы начали спуск по склону на пойму, выбирая самые пологие участки. И вот на одном из таких участков, когда наш трактор спускался по дуге наискосок по склону, наш балок пошёл юзом вниз по склону, не обращая никакого внимания на движение нашего трактора. Мы, все сидящие в балке замерли, ожидая наихудшего. Балок набирал скорость и мы, как только балок выбрал бы весь свободный трос, должны были либо перевернуться, либо, в лучшем случае, упасть на бок. К счастью, в самый последний момент, наш балок левым полозом саней зацепился за правую гусеницу трактора и остановился.

Мы отстреляли в пойме несколько пикетов. Как мы и ожидали, сейсмогеологические условия здесь оказались благоприятные. Мерзлоты здесь не было и к нашей великой радости, нам без особых проблем с бурением и с помощью небольших зарядов, удалось зарегистрировать качественные проектные, целевые отражения. Но это была пойма, а наши проектные профиля располагались на надпойменной террасе в тундре, в совсем других условиях вечной мерзлоты. Я продолжаю демонстрировать свою лояльность Волкову и через пару дней выезжаю на мягком тросе, на опытные работы в двух километрах от посёлка, на надпойменной террасе в тундре, а это означаетё, что наше противостояние вступает в решающую фазу…

Опытные работы в тундре, сразу прояснили ситуацию и подсказали нам предварительную технологию наших зимних, проектных работ в тундре, но главный итог этих опытных работ был в том, что “худо или бедно ” мы здесь, также смогли получить отражения, которые  зарегистрировали в пойме, хотя и худшего качества и с неизмеримо большими трудностями. При проведении этих работ, мы сразу высветили основные проблемы Заполярной сейсморазведки.

Во-первых, постоянный ветер в тундре, вызывал интенсивные ветровые помеха, которые снижали качество регистрируемых сейсмограмм или вообще исключали возможность их приёма. Чтобы противостоять этим помехам, мы погружали приёмную линию, как можно глубже в снежный покров тундры и дожидались, когда её надёжно заметёт поземка, а затем, уже ночью, дожидались момента, когда ветер успокоится, и принимали взрыв.
Во-вторых, вечная мерзлота в верхней части разреза значительно ухудшало условия возбуждения и приёма и вызывало увеличение тротилового заряда не менее чем в 10 раз. Так, если в пойме нам удалось получить отражения при величине зарядов до 5 кг., то здесь, заряды достигли сумасшедшей величины – 50 кг. А это серьёзно усложняло технологию наших полевых наблюдений. Такая величина заряда сразу разрушала скважину и исключала возможность её использования для повторного взрыва, не говоря уже о том, что приготовить и погрузить его в скважину на заданную глубину. Это требовало серьёзных напряжений от взрывников, а его подрыв, не много не мало, означал взрыв бомбы среднего калибра.

Выданные мне рекомендации, от экспедиционных и других сейсморазведочных авторитетов, об укупорке скважин снегом, для подавления поверхностных и звуковых волн-помех, в наших условиях при таких зарядах, выглядели просто смехотворными. Единственным решением здесь, могло быть только обычная заливка скважин водой. Но мы к этому были совершенно не готовы. Для этого, нам нужно было срочно изготовить водовозку, с автоматическим забором воды и подогревом. Кроме того раздобыть воду, в промерзающих насквозь Заполярных озерах, само по себе представляло непростую задачу.

В-третьих, для проведения опытных работ нам, прежде всего, нужны были скважины. И это оказалось для нас самой главной проблемой. За четверо суток круглосуточного бурения наши станки, в конце концов отказавшись от продувки воздухом, пробурили всего шесть 10-15 метровых скважин, а потом вышли из строя, и наш оптимизм, в отношении приближающихся зимних работ в тундре, упал до нуля. Конец октября. С аккорда в -40С, в свои права в Тазовск, вступает Полярная зима. Появляются Краевы. Щитовой дом, где выделена им квартира – не готов. Сама квартира – не готова тоже и в ней живут строители, и Краевы с головой погружаются в квартирные разборки, а до всего прочего им, естественно, дела нет.




09. Маэстро.





Дорога, по которой я шагаю, постепенно поднимается и плавно переходит со второй надпойменной террасы на последнюю – третью. И вот уже виден остов законсервированной Тазовской буровой и ажурная конструкция антенны радиостанции . Квадратная конструкция антенны установлена на высокой мачте, которая прочно удерживается на земле с помощью нескольких растяжек. Рядом с мачтой антенны расположен щитовой дом – контора бывшей Тазовской экспедиции глубокого бурения. Тазовская глубокая скважина была запроектирована как опорная, но то ли вместо неё пробурили просто её дублера на 500м, то ли она, как и положено ей было здесь, закончилась аварией на 500м в самом её начале – никто толком сказать не мог. Вообще, технический прогресс в этих краях развивался по нехитрому сценарию из пяти действий. Финансируют, начинают, ломают, списывают и консервируют. Причём, в этом сценарии обязательными были только первое и пятое действие. А остальные либо опускались, либо ограничивались просто ремарками. В соответствие с этим сценарием, Тазовская скважина, похоже, была списана и законсервирована – законсервирована до лучших времен. Вот эти времена и настали. Но они оказались не буровыми – а сейсмическими. И теперь всё это буровое хозяйство – контора, радиостанция и всё прочее переходило к нам, к Тазовской с/п 59-60. “А по какому сценарию будут развиваться события теперь у нас? Ведь мы и так, уже наломали порядком дров в Салехарде!” – Никто пока толком не знал.

Я по ступенькам поднимаюсь в контору. Вот дверь в радиорубку. За дверью за столе, стоит гудящая светящаяся мощная базовая радиостанция, а рядышком сидят Волков с Аней. Они сидели так тесно прижавшись друг к другу, что казалось, что это какая-то, доселе неизвестная гравитационная сила, так неодолимо притянула их друг к другу. Волков, помимо всех своих достоинств и слабостей, был еще блестящим коротковолновиком. Он поразил меня ещё во время нашей речной одиссеи, в низовьях Оби.

Я у него в рубке, а у него начинается сеанс радиосвязи с экспедицией. Надрывно гудят преобразователи высокого напряжения. Вот начинает пищать морзянка. Это он начинает работать на ключе нашего партийного ПАРКС и я уже не могу оторвать от него глаз. Его худощавое и заострённое лицо начинает преображаться и приобретать необычную для него одухотворённость. Глаза блестят. Взгляд – сосредоточен. Вот звучат его позывные: – тититатитатитатататититататат…. Я, не отрываясь, слушаю эти прерывистые звуки и не свожу с него глаз. Я смотрю на его руку, держащую круглую ручку передающего ключа. Постепенно ритм её движений убыстряется. Я продолжаю смотреть на все убыстряющуюся, сумасшедшую работу его кисти и слушаю, и слушаю бешенный ритм звуков рождающихся при этом. Я заворожен ими. Выражение его лица постепенно становится отрешенным. Он уже не со мной. Он уже за пределами радиорубки. Он весь в потоке звуков, которые он передает. Потом он замолкает и вращением лимба приёмника настраивается на ответный сигнал – татититатататитититата. И тут начинается сумасшедший диалог с невидимым собеседником в экспедиции с помощью бессмысленной для меня какофонии пищащих звуков. Он хватает листок и начинает на нем быстро, быстро что-то писать. Он преобразует этот бешеный и, абсолютно никак не воспринимаемый мной поток звуков, в такую нужную для нас информацию. Волшебник, Кудесник. У него на лбу капельки пота. Сеанс окончен. Я заворожен. Я загипнотизирован. Я весь во власти Волкова. Я выдыхаю из себя только одно – Маэстро.




08. 96 градусов.





Далее идёт бытовуха. Баня. Хозмаг. А вот и Рыбкооповский Сельпо, с его неиссякаемыми, круглогодичными запасами напитка всех времен и всех народов: чистейшим 96-ти градусным спиртом. Здесь может кончиться всё: и мыло, и спички и даже соль, но только не этот напиток. Потому что, тогда в посёлке наступит конец света. Здесь замрёт всё. Замрут башенные краны на Тазовской пристани, перестанут дымить коптильные печи Рыбкомбината, перестанут по реке сновать суда, замрет лесопилка, на полдороге встанут трактора, перестанут гудеть генераторы ТЭЦ и кончится электричество. И в посёлке кончится жизнь. Потому что 96-ти градусный спирт – это тот единственный ресурс, на котором здесь работают все Тазовские человеческие ресурсы. Я продолжаю своё движение и внимательно смотрю по сторонам, чтобы понять сущность посёлка, с которым пересеклись наши судьбы. Вот, справа остаётся вытянутое деревянное, как и все прочие, здание голубоватого цвета с многочисленными занавешенными окнами. У входа стоит щит с сообщением о демонстрации кинофильма с указанием начала сеансов. Это, конечно, местный клуб!
И я, конечно, при всём своём воображении не мог себе представить, что уже следующей весной я буду стоять здесь, на сцене этого заполярного клуба и вести концерт худ. самодеятельности нашей партии, после которого, слово “экспедиция”, у жителей посёлка перестанет вызывать дрожь и ассоциироваться с образами забулдыг, дебоширов и алкоголиков, которые сформировались в посёлке не без помощи, наших предшественников партии глубокого бурения. Хотя мы тоже не были ангелами.




07. Тазовск 1959

Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск пахнет В самолёте приторно пахнет сладким авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом и жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда менее комфортное и жёсткое место – место оператора первой в стране зимней Заполярной сейсмопартии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки на проплывающие под нами сплошные озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли. ”А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас будет спасать?”. “Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер, и мы падаем вниз!? Куда!? Но – нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку”. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской речной рабочей лошадки и отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки и цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта. Рядом на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке..Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но вскоре до меня доходит, что автобус, который я жду, по-видимому, появится …только в следующем тысячелетии. И я не промахнулся!
И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек. А слева тянется лента Таза с причаленными к берегу или к импровизированным причалам больших и малых судов. Изредка навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется – какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже сентябрь. И зима стучит в окно. И все одеты по зимнему – в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него слева от меня на пригорке возникает деревянное здание поселковой больницы.с белыми занавесочками в окнах и с 5-тью койко-местами
Здесь, в поселке, не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают . Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний Заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе вожделенное смертное ложе.

06. “Огонь!”.





C моим помощником, Юрием Ратовским, мне крупно повезло. Это был идеальный случай. Исполнительный. Работящий. Спокойный. Сообразительный. Этот неполный перечень его качеств, говорил о том, что мне действительно крупно повезло. Он не рвался сесть за пульт станции, видимо, прекрасно понимая, что состояние дел в партии не такое, чтобы открывать в ней курсы молодых операторов СС.
Вообще, становление сейсмического оператора – дело достаточно тонкое, и надо иметь определённую генетическую предрасположенность к этой, отнюдь не такой простой профессии, как это может показаться на первый взгляд. Сложность здесь заключается в том, что оператор в процессе своей работы, всё время находится под прессингом двух противоположных процессов. С одной стороны, он всё время должен контролировать всё происходящее на профиле, в пределах линии наблюдения: людей, технику, готовность скважины, взрыв пунктов и пр. С другой стороны, в нужный момен,т он должен полностью сконцентрироваться на подготовке аппаратуры и себя, к приему очередной сейсмограммы, скорректировать параметры аппаратуры, с учётом последней сейсмограммы и безошибочно принять сейсмограмму. Нет, нет! Это, конечно, не посадка или взлёт Боинга, с 350-тью пассажирами на борту. Но, что-то от этого здесь, всё-таки, есть.

На станции, в рабочем отсеке самоходки, царит привычный полумрак и тишина. Никого посторонних. Только помощник и проявительница. Я готовлюсь принять сейсмограмму. Сначала контроль приёмной линии. Я щелкаю по тумблерам каналов приемной линии и убеждаюсь, что все её каналы подключены к сейсмостанции. Вызываю на связь очередного взрывника. Предельно короткий диалог. “Работаем?! – Работаем!” Включаю питание усилителей и высокого напряжения. Пошёл отсчет времени. Я могу держать усилители станции под напряжением не более 5 минут. Включаю питание осциллографа. Включаю питание моторчика отметки времени. Скользящим движением пальца руки запускаю его с первой или со второй попытки. Моторчик отвечает привычным дребезжанием и гудением. Всё в порядке! Станция к работе готова! Я переключаю своё внимание на зеркальца или зайчики гальванометров в окошке осциллографа, которые через усилители сейсмостанции подсоединены к сейсмоприемникам приёмной линии. По лёгкому дребезжанию гальванометров я убеждаюсь, что у меня работают все каналы приёмной линии и что шум микросейсм не превышает допустимой нормы. Приёмная линия готова! Напряжение нарастает! Запрашиваю у взрывника отметку момента. Есть отметка момента. Нажимаю кнопку ЭРУ – экспоненциального усилителя и выравниваю будущую запись по амплитуде. Теперь, я одновременно контролирую состояние аппаратуры и состояние приемной линии. Напряжение достигает предела! Даю команды: “ Приготовиться! Внимание!” Ещё не поздно скомандовать.- “ Отбой!” Если что не так, но всё в порядке. Я включаю лентопротяжку и начинаю запись.. “Огонь!”
Я отдаю эту немирную команду в мирное время и всю жизнь упрекаю себя, что опоздал родиться на 10 лет раньше.
Я отчетливо помню. 41–ый, август. Ночь. Станционные пути на товарной станции в окрестностях Ташкента. Товарные вагоны с воинским эшелоном. Слёзы. Поцелуи. Моя мама провожала своего брата и моего дядю на фронт. С фронта он не вернётся. Счастливчик! Что может быть прекраснее жизни и смерти за Отчизну!.
Звучит взрыв. Вот срыв отметки момента, вот приходит прямая волны. Я отжимаю кнопку ЭРУ. Приходят отраженные волны. В окошке осциллографа, оцениваю приходящую виртуальную сейсмограмму. Ещё 2-3 секунды регистрации и я выключаю мотор лентопротяжки и питание станции. Вынимаю приемную кассету с сейсмограммой из осциллографа, передаю её на проявление и принимаю решение. Если по колебаниям гальванометров в окошке осциллографа я понял, что принял качественную сейсмограмму, тотчас даю команду на переезд. Иначе я дожидаюсь её проявления для анализа и принятия решения. Я не имею права на брак, и я не делаю брака.
Вот мне на стол для просмотра, кладут ещё влажную проявленную сейсмограмму. Всё в порядке! Я задаю взрывнику величину заряда на следующий пикет. Вперёд! Запускают дизель самоходки. Выбирают якорь. Мы переезжаем на очередную стоянку. Мы двуигаемся на Север. Мы ещё на 250 метров ближе к Северному Полюсу.
На календаре 10 августа 1959 года. Бурная и страстная птичья любовь, в конце концов, приносит свои попутные результаты. Все протоки буквально кишат утиными, гусиными и ещё бог знает, чьими выводками, которые на полных своих парах, с двух сторон, отчаянно подрезают курс нашей самоходки. Берега проток покрыты грибным ковром, способным насытить всё земные и неземные цивилизации.
Ни шатко и ни валко, а у нас за душой или за спиной, после наших полуторамесячных сумбурных работ, оказались 114 погонных км. сейсмических профилей, отстрелянных пунктирным профилированием, на маршруте длиной около 250-ти км. по меридиональным протокам низовья Оби, от Салехарда до п. Пуйко.

Мы установили на этом участке интенсивное погружение отражающего. горизонта, залегающего на размытой поверхности фундамента от 250 м. до 2400м. Так что, все слухи о нашей преждевременной кончине оказались явно преждевременными. Хотя стало ясно и то, что на Таз мы уже не успеваем и наш проектный речной профиль по Тазу, был просто блефом, как впрочем, и всё остальное. А мы просто бесшабашные везунчики и, несмотря ни на что, ещё держимся на плаву и мы немного приободрились.




04. Два сапога.





18 июня, а у нас за душой, нет ни единого отстрелянного речного километра. Партии грозит полный провал и всё идет к административной разборке в экспедиции. Но нам дают ещё последний шанс проявить себя и приготовили для нас речной профиль, в одной из проток Оби. Мы опять на том же пирсе. Наш энтузиазм на нуле, и мы без лишних слов заходим на наши плав-средства и, не ожидая ничего путного, отправляемся на приготовленный профиль. Начинаем стрелять. Первый взрыв, первая сейсмограмма и мы – в недоумении…. Сенсация или артефакт… Известно, что при проектировании сейсмических, всегда используют или иную геологическую модель, под которой понимается вся геолого-геофизическая информация, которая получена в данный момент о районе работ. К такой информации, относятся все предыдущие геофизические работы и, в первую очередь сейсмические работы, а также геофизические исследования или каротаж, выполненный в ближайшей опорной, глубокой скважине. Назначением сейсмического каротажа, в частности, является привязка, наблюдаемых сейсмических отражений к тем или другим, геологическим границам. Минимальной информацией, которой при этом должна обладать геологическая модель, являются сведения о глубине кристаллического фундамента в районе работ. Важность этой информации вызвано тем, что геологические структуры, в которых образуются или куда мигрируют углеводороды, связаны с мезозойской осадочной толщей, которая залегает на палеозоском кристаллическом фундаменте, в котором априори исключено наличие УВ.

Ближайшая глубокая скважина –Берёзовская опорная глубокая скважина, которая вскрыла кристаллический фундамент и из которой в 1953 году произошёл аварийный выброс газа, располагалась на расстоянии порядка 500 км, а площади, построенную на основе имеющейся информации.
Но модель, которую мы имели на руках, на основе данных в гео-фондах Тюмени и Салехарда, умещалась в короткой реплике : “ Глубина фундамента в районе Салехарда составляет ~ 700-1000м ”, а отражения, которое мы зарегистрировали на первых сейсмограммах, однозначно были связаны с отражающей границей, вблизи фундамента или с самим фундаментом на глубине, порядка 300 метров.
Краев, с апломбом бывшего комсомольского вожака, сразу же обвинил меня и мою старушку станцию, в регистрации аппаратурных фантомов. Но, в конце концов, мы разобрались. Станция и я были реабилитированы. А это было уже что-то новое в геологии Ямала и мы с Краевым сразу почувствовали свою значимость и воспрянули духом.
Разобравшись с палеозойским фундаментом, мы начинаем бороться с плоской волной-помехой, которую мы регистрируем в области первых вступлений, которая оказалась головной волной, от кровли палеозоя и которая настойчиво вылезала на всех наших сейсмограммах, начиная с трехсот метров. Никакие технические приемы в каналах приема и возбуждения, нам не помогали и было ясно, что нам нужны методические приемы: изменять методику наблюдений и переходить на сокращенный 250-ти метровый интервал наблюдений и одноточечную систему отстрела. Это означало отступление от проекта и необходимость согласования с экспедицией. Мы “на коленках” переписываем проект, в котором уже очень мало остаётся от его первоначального варианта. Запрашиваем экспедицию и ждем.

Стоит короткое Полярное лето. Над головой, почти в зените, 24 часа висит в знойном мареве солнце, и не располагает нас к суете, а наш излишний энтузиазм мы отдаём нашему полевому общепиту, расположенному на нашем плашкоуте, разделённом перегородками на отдельные каюты и превращённому в полевое общежитие.
Мы питаемся по высшему разряду. Рыба. Грибы. Тушенка с всемирным брендом “ Великая Китайская Стена,” соперничают за места в наших желудках. Мы наращиваем свои килограммы… но, к сожалению, не километры.
Мы продолжаем ждать сообщений из экспедиции. Волков учит Анечку премудростям радиодела и жизни, а Краев отдался своему новому хобби:  денно и нощно вялит, приобретённых на берегу, муксунов на капитанском мостике нашего многофункционального “Ак. Заварицкого”, который был в нашей партии и буксиром, и камералкой, и ещё бог знает чем. Муксуны на капитанском мостике истекают своим тягучим янтарным жиром и источают умопомрачительный аромат, способный кого угодно свести с ума. И Аркадий, не щадя живота, защищает их от алчных посягательств многочисленных любителей закусить свежей строганиной. Мы ждем – день- лва –три…

Прошло уже половина календарного времени проектных летних работ, а у нас с Гулькин нос отработанных км.. Ветра в протоке почти нет. Стоит идеальная погода для речных работ. Аркадий с Зиной с продолжают сушить муксуны. Волков продолжает настойчиво обхаживает Анечку. А мы продолжаем ждать решение экспедиции и изнываем от безделья и жары, а наши летние работы плавно переходят в уже надоевший и утомительный пикник на Обской протоке.
Я не выдерживаю первый. Я хорошо понимаю, что за этот пикник я буду отвечать первый. Об этом мне доходчиво объяснили ещё в Тюмени, когда назначали меня оператором. Я давлю на Краева, тот на Волкова и тот, в конце концов, сдаётся и сдаёт партию в наши руки.

Краев был не только бывший комсомольский функционер. Он был ещё умница от природы.. Мне нужно было ограждение от Волкова. И Краев был идеальный случай для этого. Я не мог и не хотел участвовать в партийных политических разборках. Я был и рабочим механизмом в партии, и должен был исполнять в ней роль метронома. И в этой, полуживой партии, я не должен был допускать ни больших, ни малых оплошностей Краев постепенно и умело изолировал Волкова от меня. Он стал буфером между мной и Волковым. Конечно, сказался его опыт работы на посту секретаря комсомольской организации Свердловского Горного. Он был типичным партийным функционером, но с незаурядным аналитическим умом. Он никогда не лез на рожон и всё тщательно просчитывал. Он просчитается только один раз и нелепо, но это, уже много лет позже…..
Мы идеально подходили друг для друга. Мы были близнецы и по возрасту, и по образованию, и по своим взглядам на жизнь. Мы понимали друг друга с полу слова. Мы были  – два сапога пара. Возможно, с той лишь только разницей, что Аркадий был политиком, наверное, с пелёнок, а я скорее – бойцом с того же возраста. Аркадий вступил в партию ещё в институте, в середине пятидесятых, Когда многим в стране уже стало ясно, что КПСС не несёт никаких светлых идеалов, а это просто партия власти и карьеристов. Но он держал нос по ветру и тотчас вернул партбилет в 90-х, когда партия потеряла власть. Он хотел делить с партией её дивиденды, но отнюдь не её проблемы.
Мы сокращаем взрывной интервал и переходим на одноточечную методику со взрывами в центре приемной линии и устремляемся вперёд…Партия сразу ожила. Все почувствовали вкус работы, значимость своих трудов и заодно и свою значимость. Ведь в каждом из нас, и в ИТР и в рабочих, несмотря на присущий нам изначальный материализм и алчность, всё-таки в глубине, лежало затаённое желание чувствовать себя первооткрывателем Ямальских недр. Но устремляться нам особенно было некуда. Эти Обские протоки могли свести с ума самого флегматичного оператора. Их коварство не знало предела. Они либо запирали себя от нас своими мелями сразу на входе, либо впускали нас, а затем сажали на мели и пытались удержать на них навечно. Каждая посадка на мель нашей самоходной баржи, где стояла наша станция, был для меня страшный стресс. Все наши последующие многочисленные попытки сняться с этой мели превращались для меня в кошмарный сон наяву. При каждой такой попытке коса приемной лини, оказывалась в страшной близости от кормы самоходки и в любой момент могла быть затянута под неё и намотана на винт. А это означало бы полное прекращение наших работ на неопределённый срок. Длина этих проток не превышала 5-7 км., и мы не могли на них разогнаться и добиться более или менее нормального темпа работ. К тому же их ширина была явно недостаточна для маневрирования в них с нашими громоздкими гидромониторами
Конечно, ещё сказывалось и ограниченность наших тягловых сил. У нас был только один буксирный катер – 150-ти сильный катер типа “Ярославец”, который был задействован для перестановки наших гидромониторов с пикета на пикет. Больше буксирных катеров в партии не было, и когда на нем отправлялись в Салехард за продуктами, работы просто прекращались на 2 и более дней. К тому же, речные волки этого катера время от времени вносили серьезный переполох в нашу и без того хлопотливую жизнь своими нестандартными действиями – как то – наматывали трос на винт этого единственного нашего буксира или придумывали что-нибудь ещё. Ну и наконец, банный день или массовый алкогольный пикник до посинения и одурения, явно не прибавлял нам количество отстрелянных речных километров и не способствовал выполнению нашего проектного задания, которое, даже страшно подумать, было рассчитано из средней производительности многолетних, укомплектованных и оснащенных Березовских партий, и с бурением не в мерзлоте, как, в основном, приходилось нам, а в обычных породах.




03. Заполярный блеф.





Я закинул свой рюкзак в экспедиционную общагу и направился в посёлок “Мостострой”, где на экспедиционном пирсе шла подготовка партии к началу полеых работ. Своё название, посёлок сохранил с тех незапамятных времён, когда здесь располагались проектировщики амбициозного строительства, 20-ти километрового моста через Обь. Но то ли прекратилось финансирование, то ли прекратилось поступление соответствующего контингента в лагерные бараки, который составлял здесь основную рабочую и тягловую силу, всех, сколь-нибудь значительных мероприятий, но проект засох, а всякие службы и хозяйство перешло под контроль экспедиции и прочих организаций.
На пирсе царило оживление. По обеим сторонам пирса были пришвартованы различные суда, а на самом пирсе в глаза сразу бросилась в глаза группа спорящих людей.
Я поднялся на пирс.“Ба – Краев! Тот самый, который молчал как рыба, когда меня на его глазах, раздевали на отчётном собрании в Хантах! Но, как он попал сюда? Я – понятно. Демарш! Амбиции! А он? Две недели в Хантах и уже переметнулся сюда. Ну, да ладно! И это здорово! Вдвоём – мы здесь горы свернём”. Я безумно рад. Ведь это – родная душа! Похоже, и он был рад. Мы тепло приветствуем друг друга.
Мы подошли к спорящей группе. Обсуждалась вечная проблема: невыполнение обещаний. Вот, начальник партии, Волков Владимир Владимирович. Невысокий, худощавый, славянский тип, лет 50+ с лысиной, с серыми бегающими глазами, с быстрой жестикулирующей речью.
Ещё в Хантах, я кое-что узнал о нем. Старый практик, звёзд с неба не хватает, известный коротковолновик и …и любитель “клубнички”.  “Интересная личность”,- подумал я ещё тогда.
Я представился Волкову, договорился продолжить нашу встречу и пошёл знакомиться со своим рабочим местом и сейсмобригадой.
Станция была установлена в трюме “Пышмы”: 20-ти тонной, 100-та сильной плоскодонной, самоходной баржи, с глубиной осадки 40-50 см и максимальной скоростью ~15 узлов. Длина баржи была ~25м, ширина ~5м. По проекту, баржа предназначалась для перевозки сыпучих грузов и имела два открытых трюма, разделённых перегородкой. Оба трюма были  переоборудованы для полевых работ и над ними уже были надстройки для защиты от непогоды.

По стремянке, из свежих выструганных досок, я спустился в передний трюм. В нос сразу ударил бодрящий запах свежих пиломатериалов. Стенки трюма были обшиты досками, а под ногами скрипел свежий деревянный пол. У правой стенки на поддоне, стояла до боли знакомая СС-26-51Д. Краска на ней местами облезла, а на клювиках усилителей и других блоков её уже не было и вовсе. Было ясно, что она в последний момент была извлечена из запасников геофизических мастерских, лабораторий Тюменского треста. За станцией виднелась кабинка для фото-обработки зарегистрированных сейсмограмм, далее виднелись пара спальных нар, по одной у каждой стенки, а по центру трюма, стоял длинный стол для просмотра полученных сейсмограмм. На полу, около станции, валялось несколько тестовых аппаратурных сейсмограмм, а за самой станцией сидел симпатичный, черноволосый парень в ковбойке, лет 20, рядом стояла девушка-проявительница. Я сразу понял, что юноша – это мой помощник, Юрий Ратовский. По штату мне ещё был положен радиотехник, но они обычно в партиях отсутствовали и их обязанности выполняли, либо сведущий помощник, либо сам оператор. Юноша и девушка вопрошающе устремились на меня.
“Марлен. – Юра.”Мы испытующе посмотрели друг на друга и улыбнулись. Выезд и начало речных сейсморазведочных работ в партии, зависел от готовности трёх её функциональных компонентов: естественно, от готовности флота, от буровой бригады и от готовности сейсмо-бригады, т.е. от станции и сейсмической приёмной линии, установленной на бонах.
За готовность сейсмостанции и готовность приёмной линии на бонах,  отвечал я. Но даже из простого взгляда на станцию было ясно, что станция совсем не первой свежести и, к тому же, спрашивать о каких-то зап. частях к станции было просто смешно. Не лучше обстояло дело и с приёмной линией. Её просто не существовало. Была только сплетённая из проводов сейсмическая коса, и непроверенные, и не загерметизированные для речных работ, сейсмоприёмники. В партии просто никто даже в глаза не видел речной сейсморазведки, но в проекте 1-ое июня, что означало дату начала летних речных полевых работ, а на календаре было уже 5 июня.
Я уже в Хантах, на своей “шкуре” хорошо прочувствовал, что значит быть крайним в сейсмических партиях в Сибири и не имел ни малейшего желания попробовать это ещё раз. Я тотчас отправил Юру в Салехардские аптеки за рыбьим жиром и в детские магазины за пластилином и объяснил ему, как готовить гидроизоляционную смесь для сейсмоприёмников, а сам сел за станцию.
Уже вечером, по дороге на свой ночлег в общежитие, я ещё раз вернулся к событиям дня. Из последовавшего общения с Волковым, ничего обнадёживающего для себя не прояснил. Холодный, не располагающий к взаимной симпатии разговор, и ничего конкретного о начале полевых работ – так, как будто их и нет. Но с другой стороны, я понимал, что во избежание провала партии ни Волков, ни я не будем раскачивать лодку, в которой мы сидим вдвоём. А что касается его пресловутой слабости к сладкой ягоде и к не формальным отношениям со своими сотрудницами? Так это, в сейсмических партиях на Севере дело обычное, и есть даже специальные грядки или штатные должности, на которых такие начальники выращивали себе сладкую ягоду. Это – места радистки, проявительницы и т.д. В таких случаях в народе просто говорят – “лишь бы человек был хорошим! ”.
Но через пару дней я понял, что наши будущие отношения с Волковым сейчас не главное. Оказалось, что партия на половину  не укомплектована. В сейсмопартиях на Севере, так уж повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков же с собой не привел никого. Ну, а когда я ознакомился с проектом партии, то всё выглядело ещё печальнее. Оказалось, что наш проект – это блеф, а партия и мы сами – просто комикадзе. Проект нашей партии напоминал скорее комбинированный Заполярный экстрим тур по Ямалу. чем на проект стандартной с/п. и включал:
* речные туры по Оби;
* плавание по Обской и Тазовской губе на океанских лихтерах;
* речные туры по Заполярному Тазу;
* воздушные перелеты в Арктику на АН-2;
* тракторное полугодовое турне в балках по тундре;
* вояжи по тундре на нартах с оленями.

А на языке геологического задания это выглядело так:
* речные сейсморазведочные работы на Оби;
* перебазировка на лихтерах из Салехарда в Заполярный Тазовск;
* речные сейсморазведочные работы по заполярному Тазу;
* зимние площадные работы на Тазовской площади, с целью выделения геологической структуры, перспективной на УВ и передача её под глубокое бурение.
Но это было ещё не всё!
Простое техническое выполнение этого проекта, автоматически подразумевало прямо так, сходу, решение такой принципиальной задачи, которая стояла в этот момент перед отечественной и мировой геофизикой, как возбуждение и регистрация сейсмических колебаний, в вечной мерзлоте.
Ну, а решение принципиальной геологической задачи: разведки и открытия арктических месторождений УВ для страны, с её протяжённым арктическим побережьем и шельфом с прилегающей акваторией Ледовитого Океана, означало бы обеспечение её энергетическим потенциалом, на столетия вперед.
Они, авторы этого проекта, были не такими уж наивными простачками, как это пишет Краев в своих интернет-мемуарах, когда писали наш сумасшедший проект покорения Ямальских недр. Да и не под дулом Калашникова писали они его!
Мало того, идеологом и разработчиком нашего мегапроекта, был восходящая звезда отечественной геофизики, бывший центровой Московского нефтяного института имени Губкина, с обликом Шварцвенгера и с манерами московского денди, который, собственно говоря, и подсуетился, чтобы перетащить нас с Краевым сюда из Хантов.
Конечно, эта команда и не собирались сразу всерьёз покорить Ямальские недра. Пока они собирались покорять только заполярные финансовые потоки. И они разыгрывали заполярную фишку. Ту самую фишку, которая позволяла им, вместе со своими Тюменскими коллегами, в рамках этого заполярного проекта, протащить через финансовые институты страны заполярные деньги, которые должны были осесть, прежде всего, в ЯНКЭ и обеспечить ей безбедное существование, а их самих, по меньшей мере, жирными квартальными премиями. И, вообще, неизвестно, какие ещё серые схемы, могли использоваться для доступа к этим вожделенным заполярным деньгам.
Ну, а в случае провала? Кто нес ответственность в случае невыполнения проекта и провала партии? Да никто! Здесь работали профи, которые могли выйти сухими из любой пикантной ситуации. И вариантов для этого было множество. Ну, например, стандартная схема, узаконенная во всех сейсморазведочных службах страны: схема изменения и дополнения к проекту со стандартной формулировкой, “в связи со сложными сейсмогеологическим условиями.” В этом случае, содержательная часть проекта переписывается под опытные работы, а вожделенная смета, со всякими оговорками, слегка корректируется и остаётся без существенных изменений. Хотя, всем давно известно, что простых сейсмогеологических условий, в природе не бывает.

Конечно, иногда снимают и начальника партии. Чтобы что-то послужило, хотя бы, временным громоотводом. Ну, это уж был совсем высший пилотаж! В довершение ко всему, выполнение этого проекта возлагалось на нашу, недоукомплектованную и недосформированную партию, с утильным оборудованием, которой, к тому же ещё, руководил Казанова – Волков, разрывавшийся в это время между своей очередной пассией, юной радисткой Аней, и подготовкой партии к летним работам. Волков, конечно, и в подметки не годился Высоцкому из Хантов.

По правде говоря, отсюда, с Заполярных параллелей, его поведение на отчетном собрании и групповуха, которую он устроил мне, уже не казались такими уж сволочными. Но делать было нечего! Поезд уже ушел! И мне оставалось только одно: смириться, сесть за мою утильную СС-26-51Д и попытаться подготовить её и себя, к приближающимся речным работам на Оби. На календаре 14-ое июня. Весь наш флот выстроился у пирса. А мы все: отплывающие, провожающие и просто любопытные, столпись на деревянном пирсе. Мы, с полумесячным опозданием, готовимся к пробному выезду на Обь.
На пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. А я, может быть, больше всех. Виноват или не виноват оператор в неудачах партии, но именно он – та фигура в партии, на которого вешают всех собак. Без лишнего пафоса ясно, что решается судьба партии, а пока я за пультом станции, от меня зависит всё или почти всё. Хотя, по большому счёту, на самом деле – если есть материал, то он есть, а если его нет, то его и не будет. Вот на пирсе стоят Волков с Краевым, в окружении других работников партии. Они о чём-то спорят и жестикулируют. “Что они обсуждают? Предстоящие проблемы или меню предстоящего праздничного стола в честь наших успехов?”
Но вот, на нашем флагмане “ Академик Заварицкий,” 150-ти сильном красавце “Ярославце,“ снятом с вооружения морском, сторожевом катере, начинает тоскливо и надрывно завывать сирена. И наша флотилия начинает медленно отчаливать от пирса.

Первым отчаливает сам “Академик Заварицкий,” вместе с причаленным к нему буровым монитором: буровым станком, смонтированном на П-образном понтоне. А за ним начинает отчаливать наша “Пышма,” с прикреплённой к ней, 500-метровой приёмной линией, с сейсмоприёмниками, установленными на бонах.
Она медленно, задним ходом, отрабатывает от пирса и потихоньку стаскивает наши боны, находящиеся на берегу, у самой кромки воды. Это маневрирование является сложным, поскольку самоходка дрейфует по течению, а боны, сталкиваемые рабочими с берега, тотчас прибивает к корпусу самой “Пышмы”. Я стою у капитанской рубки в напряжении и контролирую весь манёвр: “Не дай Бог, мы повредим приёмную линию в самом начале работ”. Но вот манёвр благополучно закончен, и мы направляемся на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде, чем начать работы на проектном профиле, на Оби.
Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут нас поджидает первая неприятность. Наш капитан, не имея опыта буксировки 500-метровых бонов, совершает неадекватный маневр и боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за нашу сейсмическую косу, срывают её вместе с сейсмоприемниками с бонов, и часть сейсмоприемников так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая Заполярная ночь у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние.
Наконец, мы занимаем свои исходные позиции, на облюбованном участке основного русла Оби. Шарина Оби здесь, около 30 км. Северный ветер, вместе с бурным течением Оби, создают впечатление маленького шторма и тут же начинают провоцировать у самых слабых из нас, что то наподобие морской болезни. А ведь именно отсюда, согласно проекту, мы за полтора месяца, должны были отработать речной, рекогносцировочный профиль до самой Обской губы, причем, со стандартной производительностью… многолетних Березовских речных партий.

Мы ждем штиля день, но он не наступает. Мы понимаем всю сумасшедшую абсурдность нашей затеи и с основного русла Оби уходим в её ближайшую протоку. В протоке – штиль. Зеркальная гладь воды. Играет рыба. Берега заросли кустарником, шиповником и какой-то северной осокой. Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут. Мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине, результата нет, я начинаю понимать, что дело пахнет, не праздничным пирогом, а … керосином. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Мы сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы полные надежд отчалили всего лишь пару дней назад и на последнем дыхании, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.




01. Сопливый мальчишка.

Наш белоснежный красавец речной лайнер “ Ленинский Комсомол” стремительно поднимался в Высокие Широты. Мы шли, прижимаясь правому берегу. Совсем рядом с нами на крутом 20-ти метровом обрывистом песчаном берегу стояла сплошная зеленая стена из величественных и неприступных в своей красе корабельных сосен, кедров и раскидистых елей. Но время от времени из этого ряда кто-то прямо на наших глазах вдруг срывался вниз по обрыву и вот уже этот таёжный красавец или красавица беспомощно болтается как щепка и несётся в мутных водах величественной и безжалостной Оби. А на берегу стоит и дожидается своей печальной участи очередная жертва . Она ещё стоят в своей таёжной красе. По её блестящей коре ещё струится янтарная смола, её ещё венчает пышная вечнозелёная крона, в которых скрываются полновесные чешуйчатые шишки, готовые дать жизнь следующему поколений таёжного чуда. Но нет! Её час уже пробил, её уже ждет внизу ненасытная Обь. Идёт безжалостная и бескомпромиссная борьба двух стихий – стихии водной и таёжной, в которой повинны силы Кориолиса, отклоняющие вправо все реки северного полушария, текущие на Север и влево все реки южного полушария, текущие на Юг. . Вот уже позади остался посёлок Берёзово, где в 200 лет назад доживал свою блестящую жизнь опальный царедворец Петра и Екатерины – граф Потёмкин , и где совсем недавно в 1953 году нежданный газовый фонтан газа из опорной скважины сообщил стране о неизведанных ещё богатств недр Западной Сибири.
Наш лайнер продолжает свой настойчивый бег к Полярному кругу, за которым лежит неизведанная и таинственная Арктика. и сам его Величество Ледовитый Океан. И сейчас именно здесь страна собирается перевернуть и прочитать первую страницу своих Арктических нефтяных и газовых богатств – но смогу ли я быть участником этих событий? Мы продвинулись на Север ещё выше. На палубах – холодно и по ним временами гуляет позёмка. В лицо дует пронизывающий ветер, наполненный колючими снежинкам. Картина на берегу разительно переменилась. Мимо уже проносится стена из белоствольных берез. Листьев на них ещё не было и они стояли ещё нагие в своей первозданной белоснежной красе. Но вот и берёзы постепенно сменяются чахлыми деревцами окруженные северным колючим кустарником. Обь раздалась. Но её левого берега за бортом как и не было. Где-то там, вдали с трудом можно разглядеть залитую пойму с протоками, старицами, озерцами и островками с чахлыми деревцами и пышным кустарником, А ещё дальше поднималась такая же не приглядная голая первая надпойменная терраса. Это всё, что оставила Обь от некогда царившего здесь таёжного чуда.
Шёл третий день нашего плавания. Раннее утро. Пасмурно. Сыро. Моросит мелкий июньский дождик. И вот уже последний поворот. Наше судно, на сбавляя хода закладывает правый вираж и входит в устье Полуя. Ещё пару часов и мы на траверсе Салехарда – столицы Ямало-Ненецкого нац. округа. Все спускаются с верхней палубы и начинают готовиться к высадке на долгожданный берег.. На теплоходе царит радостная суета, связанная .с окончанием надоевшего уже всем плавания
Вот показывается причальный дебаркадер пристани с огромной вывеской “Салехард”.Мы – за Полярным кругом. Вернее точно на Полярной параллели. За дебаркадером, чуть выше на берегу виднеется стандартное голубоватое здание самой пристани, где находятся билетные кассы, буфет, комната матери и ребёнка, туалет, администрация и прочие портовые службы
Следует привычный обмен приветственными гудками и начинается процедура швартовки лайнера к дебаркадеру пристани. Теплоход на малых оборотах ложится в дрейф напротив дебаркадера и начинает подрабатывать к нему к нему боковым трендом. Матрос на носу бросает чалку на дебаркадер. Там её ловко, вытягивают с теплохода причальный канат с петлёй на конце и надевают её на кнехты дебаркадера. Теперь начинаются причальные па нашего теплохода. Он то отрабатывает, то подрабатывать к дебаркадеру и. одновременно наши матросы выбирают швартовые на носу и на корме пока они не натягиваются как струны. Но вот швартовка закончена. Наш теплоход намертво припаркован к отбегавшим свой век причальным ЗИЛовским покрышкам, сплошь опоясывающим борт дебаркадера.
Мы уже все толпимся на нижней палубе. Матросы открывают состыкованные причальные проходы в бортах дебаркадера и теплохода В проходы ложится широкий трап с поперечинами. И вот старшой уже даёт отмашку на выход…
И все бросаются на трап в проход на дебаркадер, работая локтями, оттаптывая друг другу ноги как будто позади остаётся не трёхпалубный комфортабельный “Ленинский комсомол” а тонущий и гибнущий “Титаник”. Я не отстаю и тоже бросаюсь в проход на дебаркадер, чтобы скорей выбраться на берег, чтобы , наконец, почувствовать под ногами твердую землю, которая уже начала ускользать у меня из под ног в Хантах. Но твёрдой земли, как таковой , под ногами не оказалось. Под ногами – оказались полуразрушенные полусгнившие мостки, проложенные через чёрно-бурую пузырящуюся жижу и казалось – ступи в неё нечаянно ногой – что так и останешься в ней навечно. По этим мосткам я дошёл до центра Салехарда, где без труда узнал местоположение экспедиции с координатами, которые у меня сразу же вызвавали ассоциацию с морем – Ангальский мыс Я шёл по мосткам, проложенным справа от дороги, ведущей в сторону Ангальского мыса. Сама дорога представляла собой последовательность луж различных размеров и различной глубины, сообщающихся и не сообщающихся между собой и трудно было понять, какой же вид транспорта обеспечивает экспедиции надёжную связь с остальным миром . И можно было предположить, что это только экспедиционные трактора и вездеходы… По обеим сторонам дороги стояли аккуратные серо-голубые домики частных владельцев из щитовых панелей и с резными наличниками. Перед каждым таким домиком был палисадник, огороженный штакетником. В палисадниках виднелись чахлые деревца и кустарник, а за домами виднелись огороды, без всяких признаков зелени, а за ними с обеих сторон были пустыри. .. Я бодро шагал по серым мосткам под серым пасмурным небом. Мне было 24. И я был полон сил, надежды и молодости..
Серо-голубые домики с резными наличниками исчезают. Начинают появляться непонятные вытянутые строения, выстроившиеся в шеренги друг за другом .и похожие на конюшни с маленькими оконцами наверху.
Это были остатки “ЗОНЫ”, а непонятные строения – бывшие бараки политЗЕКОВ Страны Советов. В одном из таких переоборудованном и переустроенном бараке и расположилась Ямало-Ненецкая комплексная геологоразведочная экспедиция или ЯНКГРЭ. Через обязательный здесь для всех жилых помещений тамбур я вошел в экспедицию .В приёмной мне сообщили, что всё начальство в разъезде и вернётся не ранее 3-х дней. Огорчённый я пошёл выяснять свою судьбу в отдел кадров.
В отделе кадров я было начал , что я – оператор из Ханты-Мансийска, но Бован…”Так Вы – Шарафутдинов Марлен Салихович”, перебила меня тотчас женщина -начальник кадров – “А мы Вас ждем!”
“Меня ждут.” У меня перехватывает горло. Неизведанное доселе в жизни чувство охватывает меня. “Меня ждут? Меня -вчерашнего сопливого мальчишку из далёкого Ташкента ждут здесь в Заполярной экспедиции, чтобы начать разведку недр Арктики..” Я написал свою короткую немудреную биографию и начал заполнять Листок учёта кадров с его многочисленными дурацкими вопросами. В графе “Есть ли у Вас родственники заграницей ?”, я ответил –“Нет.”. И это было правда. А в графе “Были ли Вы заграницей?” Я тоже ответил – “Нет.”. А это было уже неправда.