Сюрреализм.




Мы двигались по профилю, прямому, как стрела. Без преград. На нашем пути, не было ни оврагов, ни рек, ни коварных, топких болот. Снега было еще немного и он лежал плотным, твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока находились в балке. За пределами балка, мы расплывались и  терялись. Мы теряли самих себя. Не знали, кто мы и где. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли  будущее. Мы теряли своё я. Вокруг всё было белым – бело.

Перед нами, лежал проектный прямоугольник Заполярной снежной пустыни, площадью, порядка 20х15 км. Мы должны были отстрелять эту проектную площадь. Мы должны были провести на ней сейсмические исследования и проследить поведение основных, опорных горизонтов на ней. Но мы решали не региональные задачи, и само по себе поведение опорных горизонтов, нас не очень интересовало. Мы решали узкую практическую задачу. Мы были поисковиками. Мы искали геологические структуры, которые могли бы служить природными ловушками для УВ. В частности, мы должны были выяснить, имеются ли на этой площади, локальные положительные структуры третьего порядка и если таковые обнаружатся, то детализовать их и передать под глубокое бурение. Но обнаружение локальной структуры, начинается с обнаружения перегиба, который может указывать на наличие локальной структуры. Именно, с такой целью и был задуман проектный речной профиль по Тазу. Но мы его не сделали. И теперь перед моим полевым отрядом стояли две задачи: найти структурный перегиб и детализовать его. Но прежде всего, мы должны были научиться работать, в этих ещё совсем непривычных и для нас, и для отечественной сейсморазведки, климатических и сейсмогеологических условиях. И начать нам надо было с того, чтобы хотя бы, научиться движению по этой снежной пустыни.

Наши УКБ-2-100 , установленные на шасси мощных Зилов, с подкачивающимися шинами, оказались очередной проектной уткой и сразу же изобразили жалкое зрелище, как только попробовали двигаться по полуметровому, рыхлому, снежному покрову, на своих полуспущенных баллонах. Они, тотчас. были сняты с заводских шасси и установлены на сани. В ноябре, мы с грехом попалам, отстреляли менее 20 км. Не было скважин. Не выдерживали вечной мерзлоты и ломались буровые станки. Всё было новым и непривычным для нас и для обычной немерзлотной сейсморазведки. Но мы с Краевым, были упорными парнями, верили в наше светлое будущее и изо всех сил старались его приблизить. И главное, что мы с полуслова понимали друг друга. И мы изо всех сил, старались помочь друг другу. Я выкладывался на профиле, стараясь максимально увеличить производительность отряда. А Краев делал это на базе. Он провел инвентаризацию всех работ на базе. Он прекратил все строительные работы на базе, часть строительных рабочих  уволил, а остальных, отправил в Салехард, в экспедицию. Теперь, вся база работала только на полевой отряд, только на нас. ”

-“Всё для Победы! Всё для профиля! ” – этот лозунг, теперь незримо развевался на базе Тазовской с/п 59-60.




Новая волна




Я не торжествовал. Волков, был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел побеждать весь мир, а не Волкова. И у меня всё было рассчитано с самого начала, я не мог промахнуться. Буксировка балков на мягком буксире, являлась грубым нарушением техники безопасности, с которой в экспедиции и в ТГУ не любили шутить, а всё остальное, было только делом элементарной техники. Мало того, мне было по – человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом. Но Краев его не оставил – и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу, в нашей, ещё совсем не окрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы, ведь для меня он, по прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с какого-то балка, стоявшего на базе, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева – кто знает, сколько ещё лет, рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки, Западно-Сибирскими с/п. Но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой – радисткой Аней, покидает Тазовск. А мы! А мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку будущего газового Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки, через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. Мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить волоком балки на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали  полевые работы. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно, двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКЭ. За каждым нашим движением и шагом теперь смотрели, по крайней мере, сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.



Хлеба и крови





Вечером, мы опять собрались в своём конференц-зале. В зале был полный аншлаг. Сидячих мест не было и люди стояли. Все понимали – грядут перемены и все хотели быть непосредственными участниками этих исторических событий. Да и потом, в этой серой однообразной повседневной заполярной жизни, люди просто жаждали зрелища и … крови. Появился Хамуев. Не один, а с представителем Тазовского Райкома партии. Волков был коммунистом и номенклатурным работником, и его судьба не могла решаться, без участия местного Райкома. Хамуев был краток. Взяв слово, он сразу объявил: – “Начальник партии, В.И.Волков, не справился со своими обязанностями, провалил подготовку к полевым работам, не нашёл общего языка с коллективом, не выполнил указаний начальника экспедиции, и ввиду полной дискредитации себя как руководителя, приказом по экспедиции, отстраняется от обязанностей начальника партии” . Формулировка была жесткая, но далеко необъективная. Волков, конечно, был бездарь, но не до такой степени. Просто экспедиции надоели наши склоки, и она сделала ставку, на нас с Краевым. А всё остальное было делом техники. И начальником партии, через две недели после своего приезда, становится Краев , который в жизни не видел зимних полевых работ. А через сорок лет, он в своих интернет мемуарах,  выкидывает наше противостояние с Волковым. А его снятие представляет, как прямой результат своих собственных усилий.




Ва-банк!





Но вот, 10 ноября – день начала полевых работ по проекту. У каждого, более или менее значимого функционера, в ТГУ, в кабинетах, на стенках, висят таблицы, со сроками начала полевых работ, каждой Западно – Сибирской с/п. Что – что! А с этим шутки плохи. Волков прекрасно знает об этом и накануне, вручает мне приказ, о выезде моего сейсмоотряда на полевые работы, на профиль, расположенный в пойме Таза. Он уже забыл о нашем противостоянии и уверен в моей полной лояльности и делает шаг к яме, вырытой для него.

Для меня наступает момент истины. Если я выезжаю на профиль, на мягком буксире, то я из оператора Заполярной с/п, превращаюсь в послушную, лояльную шестёрку Волкова. И я иду… Я иду – “Ва-банк!” Я хочу снять банк, в котором лежит карьера Волкова. Я ставлю на кон свою вымученную карьеру – карьеру оператора СС. Я отказываюсь выезжать на профиль на мягком буксире! Ничего подобного, вероятно, в истории Западно Сибирской сейсморазведки ещё не было. Оператор с/п – против начальника с/п. Волков тотчас отстраняет меня от работ и снимает  с должности начальника отряда… И партия парализована. Партия стоит. А Волков… А Волков сидит в своей волчьей яме. Сам он уже оттуда не вылезет. Его оттуда могут вытащить только экспедиционные функционеры. И… И могут засунуть туда меня. А что делает Краев? Он не идет к Волкову, который всего 10 дней назад дал им с Зиной квартиру и осчастливил их до небес! И не говорит ему: – “Ты что делаешь, старый дурак!? Давай, поставь ему водилу с любого балка, и пусть  едет и начинает работать!” Нет! Он не делает этого. Он не усаживает нас с Волковым за стол с пол литром и не говорит: – “Да, что Вы мужики не поделили?! Да бросьте Вы это!” Нет! Он и этого не делает.

Краев идёт на почту и даёт телеграмму: – “Волков снял Марлена! Партия стоит! Принимайте меры!” Он прекрасно понимает, что в этом противостоянии Волкова с Марленом, у него беспроигрышная позиция. Нужно только подождать. Не нужно лезть на рожон, в эту мясорубку с непредсказуемым финалом. Нужно только выждать. Если приезжают и снимают Марлена, он спокойно продолжает свою работу с Волковым. А если приезжают и снимают Волкова, то тогда … Краев – отличный тактик и политик, он прекрасно знает, что тогда… Он всё просчитал и не в его природе делать резкие движения.



Неудачный триумф




Ба! Кого я вижу?! Краев! Вот это сюрприз! Да, тот самый Краев, который сидел, набрав в рот воды, не проронив ни слова, позади меня, во время той злополучной групповухи, которую устроил мне Высоцкий, шеф-оператор Ханты Мансийской, комплексной экспедиции. Зачем то, он сбежал сюда. Я то – понятно! Детский демарш! Ну, и потом, я понимал, что пока Высоцкий будет на главных ролях в экспедиции, мне там, в Хантах, ловить нечего. Ну, да ладно! Я безумно рад. Ведь это – родная душа!

По проекту, партия должна начать работы 1-го июня. На календаре уже 14 июня, и мы судорожно готовимся к пробному выезду. Весь наш флот стоит у экспедиционного пирса, в посёлке Мостостроя. На берегу ажиотаж. Волков стоит с Краевым на пирсе, окруженные нашими капитанами и ИТР партии, все энергично жестикулируют и обсуждают какие-то проблемы. Похоже, здесь уже во всю, делят пироги наших будущих успехов. Все стоят и поддакивают Волкову. Все хотят забронировать себе место, в команде будущего триумфатора. Я стою в стороне. Всё  это время, вожусь со станцией и ещё не успел приобрести заметного статуса в партии. На деревянном пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. Что не говори, позади наш труд, а впереди полная неизвестность. Но вот, надрывно начинает завывать сирена на флагмане “Ак. Заварицкий,” наша сейсмическая флотилия, в полном сборе, медленно отчаливает от пирса и берёт курс на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде чем начать работы, на основном, проектном профиле, на Оби.

Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут капитан нашей самоходки “Пышма”, на которой установлена  станция и, которая буксирует 500 метров бонов, с нашей приемной линией, совершает неадекватный маневр. Боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за, продирающуюся через них, нашу бесценную сейсмическую косу, срывают её с бонов вместе с сейсмоприемниками, часть из которых так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая, заполярная ночь, у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние. Наконец, мы занимаем свои исходные позиции на облюбованном участке основного русла Оби. Я включаю аппаратуру. Сума сойти! На Оби лёгкий ветерок, а мои зайчики гальванометров, готовы выскочить из окошка осциллографа, не дожидаясь никакого взрыва. Ждем штиля, но он не наступает и мы уходим с основного русла Оби, не солоно хлебавши, в ближайшую протоку.

Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики, ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут и мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине – результата нет. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые, долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы, полные надежд, отчалили пару дней назад, и из последних сил, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.



Новые эры сейсморазведки.




Я вхожу на борт самоходки – самоходной 20-ти тонной баржи “Пышма”, которая отныне, должна стать моим родным, плавучим домом, по крайней мере, на пару месяцев. Самоходка разделена металлической перегородкой на два отсека – передний и задний. Спускаюсь по свеже  сделанной деревянной лестнице, в передний отсек. В нос сразу ударяет бодрящий запах, свежевыстроганных пиломатериалов. Передний отсек был отведен для сейсмостанции и для ее обслуги, то есть для меня, для моего помощника и, может быть, ещё для кого-то. А вот и сама сейсмостанция: родная СС-26-51Д, с двумя большими стойками усилителей, с осциллографом и прочими атрибутами. Цифры и надписи напротив клювиков переключателей – фильтров ВЧ и НЧ, были почти стёрты. Похоже, у этой станции, позади тяжелая трудовая жизнь. А вот и мой помощник, молодой приятный парень, Юрий Ратовский. “Марлен – Юра.” Я приступаю к своим обязанностям оператора сейсмостанции или проще – оператора СС. По проекту, наша партия должна была начать полевые работы, с речного, рекогносцировочного профиля, в низовьях Оби: от Салехарда до Обской губы. Затем, партия, в середине июля, должна была перебазироваться в поселок Тазовское, в Тазовской губе, провести там речные работы по реке Таз и, уже по результатам этих работ, определить участок для зимних, площадных работ.

Это был, чертовски заманчивый проект. Но, каждому, мало-мальски знающему геофизику, с самого начала было ясно, что всё это утопия и авантюра, поскольку  проект требовал от нашей полуукомплектованной и полуоснащенной партии, решение комплекса сложных, организационных и методических задач, таких как:
*проведение речных сейсморазведочных работ, в низовьях Оби и в низовьях Таза;
* перебазировка партии и её оборудования из Салехарда в Тозовск с их маломощными причалами;
* разработка, впервые в мировой практике, методики возбуждения и регистрации сейсмических волн, в условиях вечной мерзлоты; *проведение сейсмических площадных работ, на Тазовской площади и выделение структур, перспективных на УВ, передачи их для глубокого бурения.

Идеологом и разработчиком проекта этих работ, был восходящая звезда тюменской геофизики, главный геофизик ЯНКГЭ, Бованенко В.Д, с обликом Шварцвенгера и с замашками московского денди и сноба, а в качестве исполнителя проекта, был подобран упомянутый уже тюменский Казанова – Волков В.И. И весь этот проект означал, что мы открываем новую эру Заполярной сейсморазведки в вечной мерзлоте, а в случае удачи, и новую эру Заполярных месторождений УВ. Но все это, я понял позже, а пока у меня болит голова только о том, как бы привести в чувство, доставшуюся мне для проведения этих работ, старенькую, 26-ти канальную сейсмическую станцию, конструкции Дроздова или проще говоря, СС-26-51Д.




“Лишь бы человек был хороший.”




1959 год. Салехард. Наш белоснежный лайнер, “ Ленинский Комсомол”, линии Тюмень – Салехард, причаливает к дебаркадеру пристани, в Салехарде. Натянуты, как струна, швартовые канаты. Открыт причальный проход в борту теплохода. Лежит широкий трап с поперечинами, чтобы, не дай Бог, мы не заскользили по нему, и вот я, с толпой, уже бывших пассажиров, с нетерпением устремляюсь, сначала на дебаркадер, а потом и на берег Полуя, чтобы поскорее ступить на твёрдую землю Салехарда. Но твёрдой земли, как таковой, у нас под ногами не оказалось… Под ногами отчаянно скрипели уже изношенные мостки, с многочисленными дырами и проломами в них, и нужно было тщательно смотреть вниз, чтобы нога не угодили в одно из них и, чтобы какая-нибудь из уже оторванных досок в этих мостках, не сыграла и не ударила бы тебя по темени. Кругом виднелись огромные лужи воды и было похоже, что здесь недавно прошел дождь или ливень. Ну, а по обоим сторонам этих мостков, хлюпала и пузырилась черная жижа. Казалось, стоит только оступиться и шагнуть в неё, как от тебя, через несколько секунд, останутся только эти хлюпающиеся и лопающиеся пузыри. Я прошел немного по  мосткам, приноровился к ним и бодро зашагал так, как будто я шагал по Салехардским тротуарам, всю свою прошлую жизнь.

Мой путь лежит в Ямало-Ненецкую комплексную, геофизическую экспедицию или просто в ЯМКГЭ. Об автобусе не может быть и речи. Кругом всё серо. Серые мостки, лежащие на серой земле, серое свинцовое небо над головой, серые деревянные дома с серыми заборами и палисадниками по сторонам, кругом ни единого зеленого деревца или кустика. Это и есть Заполярье. Я шагаю уже почти два часа. Но вот уже окраина Салехарда. Кругом вытянутые одноэтажные дома, барачной архитектуры, очень похожие на сараи. Это – остатки бывших лагерей.

В основном, это были лагеря политзаключённых. Раньше, здесь размещались круги ада, а теперь обычные конторы и ремонтные мастерские. В одном из таких реанимированных бараков, я нахожу ЯНКГЭ. Главный геофизик экспедиции, Бованенко, которому я дал согласие о переводе в эту экспедицию, оказался в отъезде, но это не приносит мне никаких хлопот. Меня здесь ждут. Я отдал свои документы в отделе кадров, и дождался, пока заполнили моё личное дело. Я сидел в отделе кадров и думал: – “Как меняются времена.  Два года назад, я точно так, сидел в Тюменском тресте, перед тамошними функционерами и канючил себе место оператора. А сейчас – стоило мне только заикнуться, и я уже оператор Заполярной с/п. Закинув свои вещи в общежитие, зашагал в посёлок “Мостострой,” на пирс экспедиции, где полным ходом шла подготовка к летним, речным работам Тазовской c/п 59-60, куда меня определили оператором.

Вот и мой начальник, Владимир Иванович Волков. Он оказался, ничем не примечательным мужчиной, лет пятидесяти с небольшим, невысоким, худощавым. На его, слегка заострённым и птичьем лице, сидели небольшие, бегающие серые глаза. У него были суетливые манеры и привычка всё время потирать свою серебристую голову-босиком, во время разговора. Он был окружен кучкой недовольных рабочих, которым он как-то неуверенно, что-то пытался доказать или объяснить. Через пару дней я уже знал, что он практик с большим опытом работ в сейсмических партиях, а главное, что он – профи-ловелас и любитель клубнички. “Ну, и что” – сказал я себе. -” Во-первых,  мало ли, что там болтают. И потом, любовь и любовные игры – это сама жизнь, а кто может остановить или запретить жизнь, даже в сейсмических партиях. И вообще, кто из нас – грешных мужчин, не желал и не желает полакомиться этой ягодкой в столовых жизни, особенно в столовых Сибирской жизни, с их бедным и постным, рыбкооповским меню. Ну, и вообще, как говорят в таких случаях, лишь бы человек был хороший, а мне главное, чтобы  не мешал работать. И на это можно надеяться, потому что, каким бы дебильным Казановой он не был, он должен понимать, что мы с ним в одной лодке.”




32. Полвека спустя.




Самый удаленный объект нефтегазодобывающего управления общества «Газпром добыча Ямбург» – Тазовский участок добычи газа, который расположился в паре километров от п. Газ-Сале.

Его основная и единственная на сегодняшний день задача – добыча газа для нужд 10 тысяч жителей Тазовского района.
В трех километрах от основной базы, голубое топливо извлекается из недр Тазовского месторождения. Первое месторождение Крайнего Севера России, первенец Ямала, было открыто полвека назад. Именно это месторождение поддерживает жизнь двух населенных пунктов района, обеспечивая газоснабжение Тазовского и Газ-Сале.
Сегодня Тазовское месторождение – это один куст газовых скважин. Оцененные запасы углеводородов здесь, насчитывают 100 миллиардов кубических метров. Уникальность месторождения в том, что, кроме газа, здесь есть еще и нефть.

На Тазовском месторождении.

Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: “-Здесь присутствует достаточно огромная газовая шапка, снизу она подстилается нефтяной залежью. На данный момент разработка месторождения идет только в плане газоснабжения поселков. За тридцать с лишним лет, было отобрано, менее 2 % газовой шапки. Из-за особенностей строения месторождения, прежде чем добыть газ, нужно добыть нефть. Поэтому ближайшая перспектива: разработка нефтяной залежи данного месторождения.”
Сегодня, как говорит Сергей Дегтярев, существует план разработки нефтегазового месторождения Тазовское, расписанный на десятилетие вперед:
“Есть лицензионные соглашения, которые регламентируют нашу деятельность. В документе установлены сроки, этапы разработки. В этом году, мы должны утвердить технологическую схему опытно-промышленной разработки. Она будет реализовываться до 2015 года, затем, нужно будет разработать схему освоения месторождения, на полную мощность.”
В перспективе, по планам общества «Газпром Добыча Ямбург», здесь будет пробурено 300 нефтяных скважин. Работу на месторождении найдут две-три сотни специалистов разного профиля.
А пока, здесь трудится всего 20 человек. Этого вполне достаточно, чтобы обеспечивать бесперебойное снабжение газом, двух населенных пунктов.
Каждый сотрудник участка, как говорит начальник, квалифицированный специалист. Причем, в последнее время, коллектив помолодел.
Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
“В последнее время, появляется молодежь, причем, молодежь грамотная. На участке, 70% работников с высшим образованием. В нынешнее время, с применяемым оборудованием и технологиями, без образования не обойтись, опытным путем не угонишься. Надо учиться и учиться.”
Молодой сотрудник тазовского участка добычи газа, Виталий Саньков, работает слесарем по ремонту технологических установок. Он пришел в «Газпром» сразу после института.

Виталий Саньков
Виталий Саньков

Виталий Саньков, слесарь по ремонту технологических установок: “-Конечно, знания, которые получаешь в институте, пригождаются. Но это теория. Больше знаний дает практика и опыт.
Практический опыт бесценен, тем более, что в процесс постоянно вмешивается прогресс.”
Последние несколько лет, тазовский участок по добыче газа, живет в условиях модернизации.
Сергей Дегтярев: “-Начали свою работу с ремонта: отремонтировали шлейф от куста до сборного пункта, затем оборудование сборного пункта газа, трубопровод, клапаны, печи. Часть трубопровода заменили. На следующий год принялись за повышение надежности систем. Была проведена огромная работа, по повышению надежности энергоснабжения, которое теперь осуществляется по двум вводам. Поставили автоматическую дизельную, она сама запускается и обеспечивает электроснабжение.”
Газовое хозяйство – объект повышенной опасности. Поэтому безопасности производства – особое внимание. Сегодня, и на кусте газовых скважин, и на территории участка, установлены камеры видеонаблюдения.
В конце прошлого года, заработала система телемеханики, которая позволяет контролировать процесс добычи газа, не выходя из операторной.

Светлана Панченко
Светлана Панченко

Светлана Панченко, оператор по добыче нефти и газа:
-“Очень интересно наблюдать за скважиной с куста. Раньше, если что-то случилось, приходилось ездить до самой скважины, вызывать бригаду и смотреть, где и что произошло.”
Обновление коснулось и технологического цеха подготовки газа. Здесь, в небольшом помещении, происходит важный процесс снижения давления, со 100 килограммов на входе, до 12-ти на выходе.
До потребителя, газ доходит с еще более меньшим показателем: давление топлива, поступающего в квартиры, равно трем сотым килограмма.
Раньше, корректировать объемы подачи голубого топлива, приходилось вручную, сейчас, этим занимается техника.

Виктор Абрамчук
Виктор Абрамчук

Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
-“Технологический цех подготовки газа. Основные задачи: две ступени редуцирования, понижение давления и подготовка газа к низкотемпературной сепарации. Установлены автоматические клапаны-регуляторы, которые успешно справляются с этой задачей, то есть, ручное управление давлением уже не требуется.”
Сегодня на Тазовском участке настала очередь для улучшения условий труда.

Сергей Дегтярев
Сергей Дегтярев

На территории базы возводится здание под бытовые нужды работников.
Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: -“Планируем провести работу по повышению качества подготовки газа. На данный момент, качество соответствует ГОСТу, но учитывая северные условия, нужен запас, чтобы даже при -60 градусах на улице, газоснабжение осуществлялось стабильно.”
У Тазовского месторождения, по предположениям Сергея Дегтярева, большое будущее. В конце 2012 года здесь в рамках опытно-промышленной разработки, взяли нефть на пробу.
Полученные в результате исследований данные, позволят оценить не только качество продукта, но и его возможные запасы. Пока, балансовые показатели Тазовского месторождения, оцениваются в 300 миллионов тонн нефти.
Правда, извлечь можно будет лишь десятую часть, потом придет очередь промышленного освоения газовых залежей.
Сергей Дегтярев: -“Будущее у месторождения большое, большое будущее у поселков. Будем базироваться в Газ-Сале. Но, я думаю, Тазовский тоже почувствует то развитие, ту мощь, которая здесь будет разворачиваться.”




31. “ Есть ГАЗ”.




Страна продолжает последовательно и методично осваивать Арктику, и вот уже встаёт вопрос о выборе места заложения, первой опорной, глубокой скважины. Но выбор этой точки в августе 1960 г., после первого года работы нашей партии на Тазовской площади, оказался непростым. Дело в том, что к маю месяцу, были уверенно оконтурены северный и западный склоны Тазовского поднятия, но подсечь южный и восточный склоны Тазовской структуры, все не удавалось. В том, что выявленное поднятие было замкнутой структурой, уверенность была почти полная; это подтверждалось и известными материалами гравимагнитных съемок, но без подтверждения южного и восточного склонов структуры сейсморазведкой, сомнения  оставались. Нельзя было сбрасывать со счетов варианта существования, на месте замкнутого Тазовского поднятия, так называемого, структурного носа, раскрывающегося в юго-восточном направлении. Это, в свою очередь, значительно снижало вероятность существования в пределах структуры, залежей нефти или газа.

В Тазовское, на рекогносцировку, приезжают уже назначенные, будущие руководители буровой партии: начальник партии Г. Д. Сурков – старейший в Тюменском геологоуправлении буровик-практик и др., и одновременно, в Тазовское, приходит указание Тюменьгеологии: определить точку заложения скважины, исходя, прежде всего, из организационно-хозяйственных интересов. Это требование было понятным, поскольку скважина проектировалась, как опорная, и ее главной задачей было изучение геологического разреза на, возможно большую глубину, а открытие залежей УВ, было делом попутным. Однако, было ясно, что бурение опорной скважины, сопровождающееся большим объемом отбора керна (т. е. выбуриванием и отбором пересекаемых скважиной ненарушенных столбцов пород) и другими видами опробования, учитывая ее глубину не менее 4 км, может затянуться на несколько лет. Да, и вероятность аварий, при долгосрочном бурении скважины, резко возрастает. Однако Краев, на основании предварительной структурной карты северной периклинали выявленного поднятия, полученной в результате зимних работ, начинает настаивать на заложение скважины не в п. Тазовском, как это предлагается экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него, на мысе Мамеевском, где она попадала в контур, наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. После месячных препирательств с экспедицией, Краеву, благодаря поддержке Г.Д. Суркова, удаётся отстоять свою точку зрения. Одновременно с этим, скважина была переведена в разряд разведочных. Детальные работы второго зимнего сезона подтвердили, что выбранная точка для бурения скважины Р-1, действительно, оказалась в присводовой части выявленного Тазовского поднятия. И если разведанная структура, действительно, является месторождением УВ, то скважина Р-1, должна вскрыть продуктивные слои этого месторождения.

17 апреля 1962 года, происходит первый аварийный выброс газа из Р-1. Он был слабым и довольно быстро “заглох,”в результате обвала пород, в стволе скважины и не причинил ей особого вреда. 27 сентября 1962 года, происходит второй аварийный фонтан. Он был мощным и полностью уничтожил скважину. Дебит газа оценили (визуально), примерно, в 1 млн м3 в сутки . Скважина активно фонтанировала газом с водой, но пожара и жертв, к счастью, не было. Такой дебит газа аварийного фонтана, сразу вызвал ажиотаж, среди геологов и геофизиков Зап. Сибири.

Эрвье Рауль - Юрий Георгиевич
Эрвье Рауль – Юрий Георгиевич

На аварийную скважину оперативно прилетел сам управляющий Тюменским территориальным геологическим управлением, Юрий Георгиевич Эрвье. Около месяца потребовалось, чтобы ликвидировать фонтан. После ликвидации фонтана, забурили новую Р- 2 скважину. В сентябре 1963года, начались испытания пробуренной скважины Р-2. По аналогии с газовыми и нефтяными месторождениями Среднего Приобья (Березовский, Шаимский, Усть-Балыкский и Мегионский районы), начали отстреливать юрские и нижнемеловые горизонты, начиная с глубины 2400м. Однако результаты были обескураживающими: были вскрыты только водоносные горизонты и скважину начали готовить к ликвидации. Тогда Ю.Г. Эрвье срочно направляет на скважину комиссию в составе: гл. геолога Ровнина, гл геофизика Л. Цибулина, председателя Разведкома, а также аспиранта Института геологии и геофизики СО АН СССР, Ю. Карогодина. По настоянию последнего, в скважине, перед её ликвидацией напоследок, было решено вскрыть сеноманские отложения нижнего мела, на глубине 1200м. В результате вскрытия этих отложений ударил мощный фонтан газа, с дебитом более 1 млн. кубометров в сутки. Так было окончательно открыто Тазовское месторождение газа и установлена его природа.

На Тазовском месторождении, газоносными являются сеноманские отложения, представленные песчано-алевролитовыми породами и перекрытые мощной ( 850 м) глинистой покрышкой, вышележащих верхнемеловых отложений. При испытании скважин, получены фонтаны газа, абсолютно свободными дебитами 262 – 1500 тыс. м3 / сутки (Больш. Энцикл. Нефт. Газа). Позже было обнаружено, что Тазовское месторождение является, одновременно, и нефтеносным. На сегодняшний день, подсчитанные запасы газа Тазовского месторождения, составляют ~300 млн. м3. и запасы нефти ~ 100 млн. т.




30. “Город Солнца”.





Я залезаю в трактор, на своё привычное место – слева от тракториста, и трактор, вместе с прицепленным балком сейсмостанции, срывается с места. Я  бросаю взгляд на нашу последнюю стоянку и постепенно погружаюсь в невесёлые думы, о своём ближайшем будущем. Я возвращаюсь на базу партии, в Тазовск, где в замёрзших помойках и экскрементах, роются полудикие голодные лайки-альбиносов, с голубыми и белыми глазами. Я покидаю “Город Солнца ”, которым стал для меня наш полевой отряд в тундре.  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца”, который мы создали своими руками и трудом.

Здесь никто никого не унижал, и ни на кого никто не наезжал. Здесь все были равны и равноправны. В нас,вдруг проснулись тепло и доброта к друг другу. Мы почувствовали любовь и терпимость друг к другу. В этих непростых условиях, мы начали тянуться к друг другу, чтобы скрасить и облегчить суровость  быта. Мы искали поддержку друг у друга и старались согреть друг друга своим теплом – теплом своих человеческих душ. Здесь не было праздных негодяев и тунеядцев. Здесь все были готовы трудиться 24 часа, несмотря ни на что, чтобы победить себя и тундру. И мы все хотели быть причастными к той великой задаче: освоении Арктики, которую поставила перед собой Страна. И здесь, в нашем “Городе Солнца “. я был верховным правителем и гарантом прав, законности и порядка. Но теперь мы возвращаемся в Тазовск. Мы возвращаемся в обычный заполярный посёлок, с его пьяными разборками и мордобоем.




29. Преждевременная кончина.





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое, Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу, у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя, осточертевшие за зиму, полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющейся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей . Мы стоим, и нам не верится, что ещё вчера, здесь была запредельная температура и что это конец! Конец Заполярной зимы с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидели в балке, не рискуя выйти из него. Но мы стоим! Мы не работаем. Накануне у нас кончилась взрывчатка.

Вот, вот должен появиться трактор с грузом взрывчатки. Вот он! Ещё немного и я снова начну оставлять за собой километры отстрелянных, сейсмических профилей и снова продолжу свою борьбу, с этой упрямой структурой, которая совсем, как юная дева, не желает отдаться нам в руки и предстать перед нами во всей своёй первозданной красе. Но что это!? А где же взрывчатка? Ко мне подходит тракторист и передает  записку. Я нутром чувствую, что в ней! “Работы прекратить! Начать перебазировку отряда на базу! Краев”.

Из меня, как будто, вытащили становой хребет и я сразу обмяк. С начала полевых работ, я жил под непрерывный аккомпанемент команд: “Приготовиться! Внимание! Огонь!” Именно, под аккомпанемент моих команд, партия жила, и шаг за шагом, двигалась вперёд, к выполнению своих задач, несмотря на все препятствия, стоявшие на нашем пути. А что теперь?

Вот и традиционный прощальный салют, по случаю окончания полевого сезона. Я стою перед своим отрядом, почти 30 человек. Вот они: все такие разные, но всех их сюда, на край земли, загнала безжалостная судьба, в поисках заработка. Вот они стоят передо мной . Молодые и немолодые. Красивые и не красивые. Испитые и не очень. Работящие и забулдыги. Совестливые и без совести. Толковые и бестолковые. Но сейчас все они – мои родные, мои самые близкие люди на земле, мои братья по крови и по оружию, потому что мы все вместе, бок о бок, рука об руку, проделали этот сумасшедший Заполярный путь, длиной в 220 погонных, сейсмических километров.

Они знают это, и  стоят гордые за себя и друг за друга. Они стоят и все, как один, внимательно смотрят на меня, на 26 -летнего парня и ждут нужные им слова . “Друзья мои,” – начал я. -” Мы прошли вместе трудный путь! Но я верю, что прошли  его не зря! И когда здесь ударит фонтан газа, люди вспомнят о нас и скажут нам своё спасибо! ” И в этом Заполярном зимнем сезоне, звучат мои последние команды: – “Приготовиться! Внимание! Огонь! ”

В воздух взлетает столб снега с грязью. Летят обломки ящика, из-под взрывчатки. Мы все дружно кричим: – ” Ура!! Ура!! Ура!! ” В воздух летят наши шапки. Мы все стоим счастливые. Мы победили эту суровую Заполярную тундру, и победили самих себя. Я сказал пророческие слова про фонтан газа, а всё прочее – была подобающая этому случаю, горькая ложь. Сердца людей в этот момент, просто хотели услышать слова благодарности, которые мы все заслужил, своим неимоверным тяжким трудом и я сказал им эти слова, от имени потомков.

Полевой сезон окончен, но на душе горечь. Вожделенная структура, до конца нам так и не отдалась. Она виляла своей юго-восточной периклиналью до самого последнего момента, совсем, как уличная красотка, виляет своим задом. То она ускользала от нас в одну сторону, то в другую, то начинала опускаться вниз и манила нас за собой. А мы потирали руки и считали, что она уже – наша! Но затем она начинала подниматься опять, и мы оставались ни с чем. Её размеры всё увеличивались и увеличивались и она уже готовилась стать самой крупной структурой на севере Зап. Сибири.

Температура катастрофически повышалась. А нам нужны были морозы и вьюги! Но их уже нет! Их нет в помине, и мы сворачиваем работы. Иначе, мы просто не выберемся из тающей и раскисшей тундры. Нам не хватало, каких-то 30-40 метров погружения, её юго-восточной периклинали, чтобы cо спокойной совестью, уверенно, передать её под глубокое бурение. И её доразведка была отложена до следующего полевого сезона. Я отдаю последние команды и мы начинаем перебазировку отряда на базу. Все! Конец полевых работ! Конец сезона! Нет, для меня, это была его преждевременная кончина.



28. Гончие.





Но мы снова возвращаемся в Тазовскую тундру, на зимние работы сезона 59-60, и продолжаем идти по следу, по следу первой Заполярной структуры. Нас уже ничто не могло остановить. Нам было всё равно. Нас нисколько не волновало, сколько на часах: 4 часа после полуночи или после полудня. Нас ничуть не волновало, сколько на термометре: выше -50С или ниже. Нас волновал только ветер. Только ветер, с которым мы, как ни старались, ничего не могли сделать. И у нас не было мобильности и динамичности в наших полевых работах.

Ветер! Заполярный ветер отравлял нам жизнь! Мы полностью зависели от него! Мы все время ждали. Мы, все время ждали от него милости. Сначала часами ждём, когда Заполярная позёмка, укроет плотным, снежным саваном нашу приемную линию. Потом ждём, когда, эта же поземка, хоть немного утихнет и позволит нашим сейсмоприёмникам, укрытым снежным саваном, зарегистрировать отражения. А потом, у нас ломаются бур-станки… А потом ломаются трактора. А потом опять всё с начала.

Все равно, мы отстреливаем до 50 км в месяц, но этого было мало. Ужасно мало, для детализации структуры, которую нужно было сдать под глубокое бурение. Ужасно мало, для того, чтобы безошибочно заложить на этой структуре глубокую скважину. Всё это, надо было сделать до конца нашего полевого сезона, который уже был не за горами, но структура не отдавалась нам . Она все время уползала. С нею было ясно только на Севере и на Западе. Там, нам удалось уверенно подсечь её периклиналь, т.е. смыкание её со слоями, уже за пределами самой структуры,  здесь её амплитуда достигала почти 80м.

Но на Юге и на Юго-востоке, она не давалась нам в руки. Она выполаживалась, не погружалась и ускользала из наших рук. Здесь нам удалось подсечь погружение не более сорока метров, а то и меньше, а дальше, она уходила за пределы отстрелянного планшета и было неясно, как она поведёт себя дальше. Либо, мы просто не достигли её вершины, после которой она, наконец, начнёт своё окончательное погружение и тогда, мы будем иметь дело, с самой крупной, замкнутой структурой, выделенной к этому времени в Зап. Сибири. Либо, она вдруг “отыграет” своё погружение и превратится в структурный выступ, какой-то мега-структуры. Конечно, последнее поведение нашей структуры представлялось уже маловероятно, но, в любом случае, в таком виде, мы не могли её передать под глубокое бурение, что было нашей конечной целью.




27. Греховное деяние.





После окончания летних, речных работ на Пуре, в ноябре 60-го, в самом начале нашего второго, зимнего сезона в Тазовске, с целью завершения детализации Тазовской структуры, меня отправляют в отпуск за три года, и я практически пропускаю этот зимний сезон, а с Лёвушкой мы уже не пересекаемся, и я ничего о нём не слышу. Но вот, на календаре конец сентября 61-го, и я со своей Тарко-Салинской с/п 61-62, заканчиваю отстрел, 220 километрового речного профиля, по несудоходной и мелководной Пурпе. Причем половина его – это был не речной, а скорее земноводный профиль, потому что он стрелялся по Пурпе, при глубине воды, порядка 0.5м. Это было связано с тем, что я решил воспользоваться выпавшим мне шансом, и, наконец, разрешить загадку, мучившую всех нас, Зап. Сиб. геологов и геофизиков: каким глубинным структурным и тектоническим элементам, соответствуют мощные, аэро-гравио-магнитные аномалии, повсеместно наблюдаемые на территории Зап. Сибири. Именно, одна такая мощная, гравио-магнитная “клякса”, проектировалась на самое верховье Пурпе.
И я рискнул! По весеннему половодью, загнал свой речной отряд в немыслимое верховье Пурпе, под этой аномалией и оттуда, наша самоходка “Пышма”, по ниспадающей весенней воде, полтора месяца, круглосуточно скреблась на брюхе, по дну Пурпе.

За своё старание и рвение, мы были вознаграждены: нам удалось подсечь почти 400 метровый антиклинальный перегиб, который получит название Пурпейского вала, с которым будет связан Губкинский нефтяной гигант и ряд других месторождений. Открытие такого тектонического элемента, с приуроченными к нему месторождениями, вместе с появлением через три года, но уже без меня, в непосредственной близости от него, Уренгойского газового гиганта, по сути дела, означало появление новой газо-нефтеносной провинции, на Севере Зап. Сибири.
Но всё это будет потом, а пока всё это – белое пятно, и посередине этого белого пятна, я сейчас предаюсь своему любимому хобби, беззаботно болтаясь на фале, за бортом нашей плоскодонки “Пышмы.”

Стояла поздняя осень. Мы находились на пару сотен км. ниже Полярного круга и здесь, по берегам Пурпе, стояла, окрашенная в желтые, оранжевые и зелёные цвета, смешанная тайга из сосен, лиственниц, елей, берёз и осин. Кругом виднелись рябины, увешанные полновесными гроздьями ослепительно красных ягод. Гнуса, комара и прочей нечисти, в тайге уже не было и она, так и манила нас, побродить в чащах, по её смешанному, ягодно-грибному ковру из морошки, голубики, брусники, малины, черники, белых грибов, подосиновиков, рыжиков, моховиков, и пр.

Но никому из нашего отряда, делать этого  уже не хотелось, после моей последней, нечаянной встречи, лицом к лицу,с тремя маленькими забавными медвежатами, в сопровождении их, совсем не забавной мамаши. Но я, всё равно, продолжал бесстрашно болтаться за бортом “Пышмы”, и был уверен, что после нашей мирной встречи, мамаша этих забавных медвежат, не станет преследовать меня. Вдруг слышу, непривычный на нашей несудоходной и Богом забытой Пурпе, хорошо знакомый мне, мощный рокот 150-тисильного катера, из серии “Ярославец”.

Через несколько минут, под борт нашей “Пышмы”, швартуется “Академик Губкин “, который на летних речных работах, был в партии Быховского. На наш борт сходит Аркадий! Мы обнимаемся, тепло приветствуем друг друга и Аркадий передаёт мне лаконичный приказ по ЯНКГРЭ:  “Откомандировать начальника Тарко-Салинской с/п 61-62 Шарафутдинова М.С: в пос. “Тазовск”,“ для завершения перебазировки Тазовской с/п, в пос. Тарко-Сале.”

У меня в отряде сейчас, за пультом станции, сидит Юра Павлов. Он, вместе со своей молодой женой, приехали ко мне в отряд, прямо со студенческой скамьи Пермского Гос. Университета ещё прошлым летом, и у меня в отряде уже второй речной сезон. С самого начала работ на Пурпе, я посадил его за станцию. Сначала, естественно, я подстраховывал его, но потом надобность в этом отпала и сейчас я спокойно могу его оставить для завершения летних, речных работ.

Мы с Аркадием уже на пути в Тазовск. Спокойно сидим в кубрике “Ярославца” и беседуем о том – о сём. Неожиданно, Аркадий спрашивает меня: -” А Кузнецова ты помнишь?” – “Конечно. А что? .”
Аркадий помолчал, а потом начал: -“Когда прошлой зимой, ты ушёл в отпуск, мы посадили его на твоё место, но у него дело не пошло, и он работу завалил. Мы были вынуждены его снять, и перевести в помощники. Он, похоже, это тяжело пережил и начал потихоньку попивать, дальше – больше, и, в конце концов, мы были вынуждены уволить его из партии, и он поселился у своей новой подруги, в рыбкооповской общаге. Приезжает жена. Застаёт его с подругой. Следует разрыв. В конце концов от него отворачивается и рыбкооповская подруга, а дальше следует суицид”.

В кубрике стало душно и я вышел на палубу “Ярославца”. Катер на полном форсаже своих 150-ти лошадиных сил, уже в сумерках, мчался на Север. Из под его носа, в обе стороны, вздымались и расходились к берегу два белоснежных буруна, а позади оставался широкий, белый, пенистый след. Встречный упругий ветер, бил мне в лицо и резал глаза. Деревья на берегу сливались в одну непрерывную тусклую ленту. На душе было паскудно и противно. Я знал, что причастен к тяжкому греховному деянию.




26. Лёвушка.





Лёвушка был моим верным оруженосцем, моим Санчо Панча. Он тянулся за мной и во всём старался подражать мне. Мы с ним были одного поля ягоды. Мы были молоды, здоровы и ужасно заводные. Ещё в начале работ “на слабо” мы закинули свои ушанки в сугробы и нам ничего не стоило сесть голыми задницами на раскалённые буржуйки. Лёвушка был необычайно покладистым и добродушным парнем, с постоянной улыбкой на лице. Казалось, что он так и вылез из чрева матери, с улыбкой на губах. При росте`~175, он весил порядка 75 кг, был накачан и мускулист, одним словом – “качок”.

Как я уже сказал, он был из Томска, точнее, из Томского университета и приехал к нам в партию на ноябрьские праздники,заменил у меня Юру Ратовского. Он недавно женился и из его рассказов мы знали, что его дочке Олечке уже 2 годика, а его жену звать Лёля или Лёлечка. Они, сразу же стали незримо присутствовать в нашем балке вместе с нами, потому что при каждом удобном или не удобном случае, Лёвушка начинал что-нибудь рассказывать про них. Он мог часами рассказывать про них, причём так проникновенно, что у меня чуть не начинали капать слёзы из глаз, несмотря на то, что я совсем не был склонен ко всякого рода таким сентиментам, хотя бы потому, что я вырос в военное время, когда всем было не до сентиментов. Но, самое интересное, что его жена Лёлечка оказалась такой же “чокнутой” и любвиобильной , как и он сам. Не моргнув глазом, она заявилась посреди зимы, в январе месяце, в Тазовск. Правда, у неё хватило разума, чтобы не привести с собой в Тазовск их 2-х летнюю Олечку, и я отпустил Лёвушку на целую неделю миловаться со своей ненаглядной.

Мы делали с ним всё сообща – всё, кроме приёма сейсмограмм. Лёва, конечно, рвался к станции н готовил себя к будущей карьере оператора, и хотел сам сидеть за станцией, самому произносить магические вожделенные слова: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!”. Он был молод, и хотел всё и сразу, но я знал, что так в жизни не бывает, и станция была для него табу. Для начала, он запорол бы пару стоянок, после чего отряд просто прекратил бы своё существование. Я постоянно находился на профиле, под прессингом продовольственных, горюче-смазочных, угольных, аварийных и пр. и пр. факторов, которые непрерывно и ежеминутно вторгаются и атакуют мой мозг. Но, примерно, за полчаса до приёма взрывов, я выкидывал весь этот этот хлам из головы, и начинаю настраиваться к приёму сейсмограмм.

Я непрерывно слежу за состоянием погоды, обстановкой на профиле и, одновременно, восстанавливаю в памяти всё, что имеет отношение к приёму: состояние аппаратуры, состояние аккумуляторов, количество бумаги в магазинной кассете и т.д. Я уже два года, практически, не вставал с операторского места, и принял, наверное, уже больше 1500 взрывов, но все равно, принимал каждую сейсмограмму, как первую в жизни. После окончания зимнего этого сезона, мы с Лёвушкой расстанемся. Я еду отстреливать сейсмический профиль по Пуру, а Лёвушка поедет на Таз, под начало практика Быховского Е, который, в отличие от практика Волкова, не питал никаких слабостей ни к красным, ни к каким другим ягодкам и был практиком, в лучшем смысле этого слова. Наши пути с Лёвушкой расходятся…




25. Арктический фитнес.




Конечно, наш физический тонус у нас с Лёвушкой, был на первом месте и мы пользовались каждой возможностью, чтобы укрепить его. Каждое утром или днём, во время простоя, мы выскакивали обнажённые из балка, и зарывались по шею в ближайшие снежные сугробы, “до посинения” принимая снежные ванны. Потом, мы выскакивали из сугробов и до изнеможения бегали по целине, по тундре. Но вот однажды, кому-то из нас, в голову пришла шальная мысль: -“А почему бы нам не принять настоящие Арктические ванны, если не в Ледовитом океане, по, по крайней мере, в ближайших Арктических озёрах, которые всё время попадались на нашем пути, и из которых черпала воду наша отрядная водовозка.?”

В следующий раз, мы уже выехали на профиль с пешнёй, и когда на нашем пути появилось озеро, мы схватили пешню и побежали к нему долбить прорубь. Мы долбили эту прорубь три часа в поте лица, но прорубь промёрзла до дна и мы вернулись в балок не солоно хлебавши. Не повезло нам и со вторым озером, но вот на третьем озере, толщина льда оказалась порядка одного метра. Мы сразу приготовили прорубь для купанья и быстро вернулись в балок. Для начала решили, что я купаюсь один . Я сбрасываю все лишнее и остаюсь в валенках на босу ногу, брюках и полушубке. Снова прибегаем к проруби. Теперь я сбрасываю с себя всё и остаюсь “в чём Мать родила.” Сползаю в прорубь, но никакого стресса нет: в проруби… тепло. На воздухе – стандартные -40С, а здесь >0. Я вылезаю обратно и тут начинается самое интересное. Я тут же начинаю превращаться в ледышку, а мои конечности: руки и ноги, полностью отказываются мне повиноваться. Я кое-как натягиваю брюки, засовываю ноги в валенки и накидываю полушубок. Когда я добрался до балка, то с трудом прошептал себе замёрзшими губами, что я – всё-таки, молодец. Но этот Заполярный экстрим у нас не привился, и мы продолжали принимать только свои снежные ванны.




22. Босиком по тундре.





В производственной суете и напряжении, незаметно подкрался Новый, 1960-ый год. В декабре, мы немного прибавили и довели свою производительность до 30 с лишним км. Мы продолжали стрелять по двухточечной системе: два пункта взрыва и приёмная линия посередине. При зарядах до 50 кг, нам удавалось получать материал удовлетворительного качества. Мы могли бы значительно увеличить свою производительность, если бы не было проблем с бурением и с погодой, вернее, с ветром и микросейсмами. В январе, мы продолжаем наращивать темпы работ и приближаемся к 50 км, но, главное сейчас, для нас, были уже не километры. Главное, теперь было то, что мы взяли след и  шли по следу. Наш мозговой центр: Зина с Аркадием, на одном из наших последнем, отстрелянном, широтном профиле, по опорным отражающим горизонтам, в мезо-кайнозойской толще, выделили структурный перегиб, с амплитудой порядка 50-60 метров. И у нас у всех ёкнуло в груди. А вдруг! А вдруг, мы вышли на структуру! А вдруг, мы подсекли вожделенную и желанную структуру! Больше мы ни о чём думать не могли. Нам, тотчас же, перекроили намеченную схему отстрела профилей, чтобы детализовать площадь в районе выявленного перегиба, и попытаться однозначно определить природу этого перегиба. Конечно, мы сразу же начали прикидывать все возможные варианты.

Структурный нос, на фоне общего спокойного регионального погружения, был самым простым и тривиальным вариантом. Периферийная часть какой-нибудь мега структуры – был следующий популярный вариант. Скоростная неоднородность, в поверхностной толще вечной мерзлоты, тоже имела право на существование. Но для нас желанным был только один вариант: положительная структура третьего порядка, с амплитудой, порядка 150 м. Именно с такими геологическими структурами, связано подавляющее большинство, открытых сегодня в мире, месторождений УВ. И нам нужна была такая структура. Будет ли это углеводородная структура или пустышка, могло ответить только последующее, глубокое бурение. Но сейчас нам нужна только одна структура – одна структура на нас, на всех и за ценой мы не постоим И мы были готовы бежать босиком по Заполярной тундре, чтобы найти эту структуру.




21. Локаут.




Ночным бдением, во время наших ночных работ занимался я сам, и Лёвушке не доверял. Только я сам, по колебаниям гальванометров осциллографа, мог оценить реальный уровень ветровых помех, и принять решение о начале работ. Но вот, кажется, ветер стих и можно начинать работать. Я расталкиваю храпящего Лёвушку. Он отправляется в балок трактористов, чтобы они заглушили трактора, которые тарахтят у них всю Заполярную зиму без остановки. Трактора могут быть спокойно заглушены, но не более чем на 30 минут, после чего их двигатели “прихватывает” и чтобы их завести опять, надо под ними разводить костёр. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов стоянку, на которую мы переехали ещё накануне днём, но не смогли отстрелять из-за поднявшегося ветра. . Взрывники, с заряженными скважинами, у меня на связи. Я начинаю готовиться к приёму сейсмограмм и выполняю свою простую, но строгую последовательность операций: * проверяю все 24 канала приёмной линии, * восстанавливаю в памяти количество бумаги, в магазинной кассете осциллографа, * включаю питание станции и пока она “входит” в режим, привычным движением пальца, запускаю двигатель отметчика времени. Колёсико моторчика начинает вращаться и издавать характерный звук, который я слышу до команды “Огонь”, * станция входит в режим и я проверяю напряжение аккумуляторов под нагрузкой, * включаю осциллограф и по уровню колебаний “зайчиков” гальванометров,  принимаю окончательное решение о регистрации сейсмограмм. * выключаю освещение балка.

Первые отечественные ПСС-24 ещё не обеспечивают надёжность подачи сейсмограмм в приемную кассету, и я принимаю сейсмограммы без приемной кассеты. * Даю команды первому ПВ – “ Приготовиться! Внимание! … Я предельно собран… Моя операторская судьба сейчас в моих руках… Я должен принять сейсмограмму без сбоя, а иначе… А иначе, здесь тотчас появятся наши “крутые” буровики и сделают то, что не смогла сделать Заполярная стихия : разнесут наш балок вместе с нами в щепки. * Огонь! Потом я принимаю второй взрыв. И вот уже слышны отрывистые хлопки тракторных пускачей, сменяющееся привычным, равномерным тарахтеньем их мощных тракторных дизелей, а их многочисленные, мощные прожектора, сразу превращают Заполярную ночь в день. И вот уже наша станционная дива,Флёра в своей обычной униформе: в фартучке и с белоснежными манжетами на руках и воротничками вокруг шеи, кладет мне на стол сначала одну, а потом и вторую сейсмограмму.

Я просматриваю сейсмограммы и даю команду “Переезд!”, а визит наших “крутых” буровиков пока откладывается. Иду поднимать на ноги, мою девичью сеймобригаду, и на это обычно уходит до 30 минут. Девушки в сеймобригаде все разные, из разных уголков нашего необъятного Советского Союза, но у них у всех общая, безжалостная девичья судьба: их обманом и хитростью с материка, в Заполярную трущобу, в Тазовский рыбокомбинат, заманили аферисты вербовщики. А зимой, к тому же, заработки в рыбокомбинате падают до нуля и вот сейчас они работают у меня в отряде. Но проходит 30-40 минут, а я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девушек. Мои девушки обычно затихали и залезали в свои спальники только после полуночи и не в моих силах было изменить этот распорядок. На моих часах 3 часа ночи и девушки сейчас, конечно, милуются во сне со своими сужеными, но нужно вылезать из теплого уютного мехового спальника и выходить в сумасшедшую -40 градусную или ниже ночь, с пронизывающим Заполярным ветром, сначала по пояс в сугробах разгрести заметённую, приемную линию и собрать 24*7 сейсмоприёмников, потом сейсмокосу смотать на сани, переехать на следующую стоянку, снова размотать её, поглубже зарыть в снег сейсмоприёмники, правильно их подсоединить и только после этой неподъёмной, недевичьей 3+ часовой работы, можно отправиться согреться в свой балок, который к этому времени будет их ждать на новой стоянке, снова залезть в свой теплый спальник и продолжить своё рандеву с любимым .

Проходит час, но девушек – нет!  Наконец, приходит Флёра и Василий Губарев, старший сейсмобригады и потупившись объявляют: ”Девочки не хотят выходить. “Что?!” Не понял я. “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! И дам им досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём, Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! “. Мы с Лёвушкой и с Василием втроём сматываем приёмную линию, переезжаем и снова разматываем её на новой стоянке. Но уже разыгрывается позёмка, и надо теперь ждать, пока она снова укроет надёжным саваном нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но это будет уже днем. У меня на станции постепенно собираются наша отоспавшиеся девушки, с напряженными выражениями на лицах. А мы с Лёвушкой, как ни в чём, начинаем обычный утренний взаимный обмен любезностями и вот уже на лицах девушек начинают появляться улыбки. Конфликт – исчерпан. Наша дружба продолжается. В Заполярье ссоры – противопоказаны. Я любил и берёг своих девочек и прощал им их маленькие капризы. А они, может  тоже любили меня. Мне всегда было больно и стыдно перед ними… Было больно и стыдно смотреть на них. Когда они в глухую ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтаются и ползают в снегу на своих девичьих животиках и сматывают, и разматывают свою приёмную линию с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за себя, за нас мужиков… Перед этими божественными созданиями, облечёнными великой миссией – продолжать жизнь на планете. А я… И я бормотал себе под нос что-то вроде французского ”Se lya vi “ и прятался от них в балке.




20. “Настоящий Ташкент…”.





Основным инструментом, позволявшим нам выживать и выполнять сейсмические работы, в запредельных полярных условиях, были наши бесценные, чугунные “буржуйки”, горевшие почти круглые сутки в каждом балке, и обеспечивавшие  комфортную температуру, независимо от наружной. “Буржуйки”.топились каменным углём, запасы которого хранились в угольных ящика,х позади каждого балка, и по мере надобности, пополнялись с базы. Нашей кают-компанией на профиле, во время непогоды и простоя, был балок сейсмобригады. Интерьер этого балка, с его белыми занавесками, девичьими покрывалами на нарах, тщательно вымытый пол, наконец, сами молодые и улыбающиеся девушки, создавали в балке непередаваемое ощущение уюта и комфорта, которое располагало к дружескому общению, к спорам или к шуткам, какое бы пришествие или “конец света” не наступали в это время за пределами балка.

“Буржуйка,” с её красными языками пламени, пляшущими над раскалёнными углями, которые были видны, когда открывалась дверца, чтобы подбросить туда очередную порцию угля, поддерживала в балке ровную комфортную температуру. И каждый, вновь входящий, когда открывал дверь, входил в балок, в облаке сорокаградусного морозного воздух , обязательно делал шаг к буржуйке, и этак про…тяжно …с рас-ста-нов-кой и с ухмылкой говорил; – “Ну, у Вас тут, настоящий Ташкент!” Все тут же поворачивались к нему, начинали улыбаться и каждый, в этот момент, вольно или невольно, на мгновение, оказывался на  далёкой, сказочной земле, под ярким ослепительным южным солнцем, в её садах с золотистыми персиками, жёлтыми абрикосами, душистыми яблоками и гроздьями янтарного винограда на длинных лозах. И никто, в этот момент, не мог себе даже вообразить, что их начальник отряда, Марлен Шарафутдинов, сидящий рядом с ними в балке, и есть живой посланник  далёкой, обетованной земли в суровой Заполярной тундре.

Другим предназначением наших “буржуек,” было приготовление  пищи. Раскалённые “буржуйки,” не уступали обычным электрическим плитам. По минимуму, на них кипятили чай и разогревали тушёнку, а по максимуму, готовили супы из оленины или уху из Тазовской рыбы. Страна не очень позаботилась о наших тракторах и буровых станках, но что касается продуктов, то её трудно было упрекнуть. На складе партии, всегда была тушёнка, под всемирным брендом “Великая Китайская Стена”, всевозможные рыбные консервы, масло, колбаса, мороженая оленина и рыба, а что, касается, сгущёнки, печенья, галет, конфет и шоколада, то тут и говорить нечего : “ешь – не хочу.” Да иначе и не могло быть! Работа на арктическом воздухе вызывала здоровый аппетит, который нужно было удовлетворять.

Но эти же “буржуйки,” таили в себе смертельную опасность и были моей постоянной головной болью. Опасность  была связана скорее не с самими буржуйками, а с человеческой природой, нарушающей пожарную и прочую безопасность, при первой возможности. Стандартный печальный сценарии с “буржуйками” был прост. Истопник, не желающий обременять себя хлопотами по растопке “буржуйки,” прыскает в неё солярку из банки. Вырвавшийся  из “буржуйки” огонь, воспламеняет у него в руках банку с соляркой, банка падает на пол и солярка разливается по полу, а балок загорается, как порох. Если это происходит ночью, то балок горит вместе с его обитателями, так не успевшими проснуться. Такие или подобные сценарии, в Зап. Сиб. сейсмических партиях,разыгрывались почти каждый год. И при посещении любого балка я сразу бросал взгляд на “буржуйку.” Не виднеется ли около неё, предательская банка из-под сгущёнки?




19.Технология.

Начало работ на Заполярном профиле сразу же потребовало от нас внести серьёзные коррективы в привычный распорядок работ на сейсмическом профиле. При первом же включении моей ПСС-ки зайчики осциллографа сразу показало, что , что наша приемная линия полностью находится во власти Заполярного ветра и она не сможет зарегистрировать слабые и немощные, глубинные отражения. Все наши отчаянные попытки и ухищрения ни к чему кардинальному не привели. Однако мы обнаружили, что в Заполярной стихии есть ритм или два окошка, когда она ослабевала и затихала. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое – на 3 часа ночи местного времени. И мы подчинились ритму стихии и вписались. в эти окошки. Мы работали по двух точечной схеме сейсмических наблюдений, когда приёмная линия располагается посредине взрывного интервала, а взрывы производятся в скважинах, расположенных на концах приёмной линии. Длина взрывного интервала или расстояние между взрывными скважинами составляла 1000м, Наша 24-х канальная станция при наблюдениях располагалась посередине этого интервала, к ней подсоединялись две 12-ти канальные сейсмические полукосы длиной по 500м,, сделанные из хлорвинилового провода, а на каждом канале для повышения чувствительности канала и борьбы с ветровыми микросейсмами “сидели” по семь сейсмоприёмников, расположенных через 5м., причём размотка сейсмических полукос и установка сейсмоприёмников на профиле производилась .со специальных саней, буксируемых трактором. Наша сейсмобригада состояла из пяти девушек, сбежавших в поисках более престижного заработка из местного рыбокомбината, на котором работало до 100-ста девушек, завербованные в разных уголках Советского Союза. Руководил сейсмобригадой бывший зек – Василий Губарев. При выполнении наблюдений у станции всё время находились два трактора. Один трактор после отстрела стоянки обеспечивал смотку двух полукос приёмной линии с сейсмоприёмниками, другой сразу же начинал перевозить балок станции на новую стоянку. После этого он возвращался за балком сейсмобригады. А второй трактор после смотки приёмной линии перевозил сейсмобригаду на новую стоянку и начинал размотку приёмной линии. Операции смотки и установки приёмной при нашей Заполярной технологии сейсмических наблюдений являлись предельно сложными и требовали от девушек сейсмобригады, всё время находившихся в непосредственной близости от 15-ти тонной махины С-100, и от трактористов предельной концентрации, поскольку они выполнялись при любой температуре и в любое время Заполярных суток. Малейшая оплошность тракториста в этих условиях могла привести к тому, что под гусеницами его трактора могли оказаться девушки, Но наши трактористы, при всех их слабостях, были высочайшего класса, и за весь полевой сезон у нас, “слава Богу”, не было ни одного чп. Возбуждение сейсмических колебаний в земле мы производили во взрывных скважинах. Согласно нашему проекту для этого мы должны были бурить в вечной мерзлоте скважины глубиной до 20-ти метров и с самого начала опытных работ мы поняли, что это будет одной из головной болью нашей заполярной разведки. Согласно проекту мы должны были использовать почерпнутую из литературы технологию бурения с выносом шлама из скважины воздухом. Наши обшитые досками станки разведочного бурения УКБ-2-100, снятые с шасси ЗИЛов и установленные на санях вместе с компрессорами для продувки воздухом, по меткому выражению Краева, напоминали собой бронепоезд времён гражданской войны, и могли пробурить только 4-5 метров. Потом их прихватывало намертво, либо они ломались до этого и мы сразу отказались от этой воздушной технологии.. Мы были уже в глубоком отчаянии от этого бурового блефа, когда решили попробовать бурение традиционными в Зап. Сибири шнеками. К нашему великому удивлению нам удалось пробурить за 8 часов скважину до 10м. Мы срочно заказали новые шнеки в Салехарде и отныне бурили только ими. Помимо самого бурения другой серьезной проблемой у нас стала проблема укупорки скважин. Укупорка взрывных скважин водой всегда являлась необходимым элементом технологи сейсмических наблюдений Методом Отраженных Волн или просто МОВ Рекомендованные нам наивные попытки укупорки скважин снегом при наших 50-ти килограммовых зарядах, естественно, никакого результата не дали. Прорывом в этом направлении у нас явилась только водовозка с подогревом и автоматическим забором воды. При сейсморазведочных работах в тайге эта проблема не стоит так остро. Там нет вечной мерзлоты и водоносный горизонт залегает высоко и подпирает поверхностные воды. И там основная проблема – как затолкать заряд в насыщенные водой песчаные слои или плывуны. Ну а на болотах, как на болотах, есть только одна проблема – как не утонуть в них, к тому же, все сейсморазведочные работы на настоящих Сибирских болотах всегда являлись бесполезной тратой человеческих ресурсов и расходных материалов. У нашей водовозки были два гофрированных шланга. Один шланг подсоединялся к фильтру воздухозабора трактора и обеспечивал необходимое разрежение внутри корпуса цистерны для набора воды, а другой – для забора воды из проруби и для спуска её в скважину. Скважины бурились двумя буровыми бригадами. Каждая бригада состояла из бур. мастера и двух помощников. У каждой бригады был свой балок, который всегда находился около них, когда они бурили очередную скважину и один трактор на оби бригады. На каждом пикете бурились по две скважины глубиной не мене 10м., а взрывы для повышения качества сейсмического материала производились только в новых скважинах. Как только скважины была пробурена, бригады переезжали на следующий пикет. Все взрывные работы при нашей двух точечной системе наблюдений выполнялись двумя взрывными бригадами, которые состояли из взрывников и их помощников. Взрывники находились во взрывных балках, которые перемещались по профилю по мере его отстрела. Разбивка профилей и привязка их к жёсткой топо-геодезической сети выполнялась топографом с помощником. Они выезжали на профиль по мере надобности на оленях и останавливались в одном из буровых балков. Стандартная величина заряда в условиях нашей вечной мерзлоты равнялась 50 кг, в то время как в обычных породах в Хантах она не превышала 5кг.Такая величина вызывала у взрывников дополнительные трудности, как приготовлении заряда, так и при погружении его на необходимую глубину. Одним из самых уязвимых мест в нашей технологии работ была связь полевого отряда с базой, вернее ее отсутствие. В полевом отряде были две радиостанции типа “Урожай” для передачи отметки моментов взрыва, Обе радиостанции дышали на ладан и я дрожал над ними весь полевой сезон, А связь с базой я поддерживал нарочными, в качестве которых выступали каюры-ненцы на оленьих упряжках, арендованных в Тазовском совхозе. При этом, путешествовать на этих упряжках можно было отважиться только в ненецкой униформе – малице, чуни и пр. Те же самые олени доставляли нам на профиль почту, газеты и журналы, а также продукты. В экстренных случаях, когда кого-то нужно было отправить на базу или срочно заменить сломанную деталь, я использовали трактор, но при этом я всегда сам сопровождал тракториста, в противном случае, он мог спокойно гулять там вместе с трактором не один день. Но самой серьёзной проблемой для меня был выезд полевого отряда для отдыха на базу после месяца работ в тундре, В этом случае после 3-4-х дней непрерывных пьяных разборок, как правило, с мордобоем мне приходилось прилагать отчаянные усилия, чтобы возвратиться на профиль без потерь.. Суточные ритмы погоды в Тазовской тундре в свою очередь серьёзно усложнили мой распорядок операторской работы. У меня уже не было того привычного ритма работ, который я имел во время зимних работ в Хантах. Здесь в наших условиях я мог принять в идеальном случае 8 сейсмограмм за сутки или отстрелять 4 км профиля, что по времени могло, в общей сложности, составить до 14 часов. И казалось, что всё остальное время я могу валяться на втором этаже операторских нар или листать привезенный оленями последний глянец. Увы, здесь было всё наоборот! Я здесь был в напряжении все 24 часа. В лучшем случае я мог спать только урывками. Ночью мне, естественно, было не до сна, потому что именно на это время суток приходились те короткие интервалы затишья, которые позволяли нам зарегистрировать качественные сейсмограммы с минимальным уровнем ветровых помех. А днем я снова должен был поймать желанное затишье, и кроме того, я должен был находиться в контакте со своим рабочими на профиле. И, в первую очередь, с буровиками. Буровики в моём отряде – это были крутые мужики, которые в Зап. Сиб. сейсмопартиях прошли огонь и воду и за лексикой из трёх и более букв в карман не лезли. За день каждая из двух бригад буровиков должна пробурить как минимум три 10-ти метровые скважины. Но бурение каждой скважины шнеками – это 7 часов непрерывных спуск-подъёмных операций с полутораметровыми шнеками на 40-ка градусном морозе с ног до головы в буровом шламе на пронизывающем арктическом ветре при непрерывном натужном ууууууууу ууууууууу ууууууууу и снова уууууууу гудении двигателя бур. станка. Здесь нельзя остановиться и пойти погреться в балок. Колонну шнеков тотчас же прихватит в скважине, и она навечно останется там. Это был передний фронт наших работ и я часами стою с буровиками. Я должен был показать им, что я с ними, что я разделяю их адский труд и своим присутствием подбодрить их. Но иногда, мне, все-таки, с грехом пополам, удаётся отоспаться на профиле – это когда на профиле наступает “конец света“. “Конец света“ наступает невзначай и ничто не предвещает его. Обычный ветер и позёмка начинают постепенно усиливаться. Ветер начинает подвывать и в считанные минуты берёт верхнее ”ля” и достигает силы штормовых баллов, а позёмка начинает свой сумасшедший танец вокруг наших балков, и заодно с ветром отчаянно пытается разнести их в щепки или хотя бы опрокинуть их навзничь Наши балки трещат, а мы, вместе со своими надобностями, сутки .сидим в балках – “ни живы, ни мёртвы”, но вдруг всё также неожиданно кончается, и мы все хором выскакиваем из балков и разбегаемся по своим надобностям в разные стороны обозримой на километры Заполярной тундры.

18. Сюрреализм.





Мы двигались по профилю, прямому как стрела. Без преград. На нашем пути не было ни оврагов, ни рек и ни коварных топких болот. Снега было еще немного, и он лежал плотным твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока мы были в балке. За пределами балка мы расплывались и мы терялись. Мы теряли самих себя. Мы не знали кто мы и где мы. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли своё будущее. Мы потеряли своё я. Вокруг всё было белым – бело. Вокруг была только белая белизна.
Перед нами лежал проектный прямоугольник Заполярной снежной пустыни, площадью порядка 20*15 км.

Мы должны были отстрелять эту проектную площадь. Мы должны были провести на ней сейсмические исследования. и проследить поведение основных опорных горизонтов на ней. Но мы решали не региональные задачи и само по себе повеление опорных горизонтов, нас не очень интересовало. Мы решали узкую практическую задачу. Мы были поисковиками. Мы искали геологические структуры, которые могли бы служить природными ловушками для УВ. В частности, мы должны были выяснить, имеются ли на этой площади, локальные положительные структуры третьего порядка и если таковые обнаружатся, то детализовать их и передать под глубокое бурение.

Но обнаружение локальной структуры начинается с обнаружения перегиба, который может указывать на наличие локальной структуры. Именно, с такой целью и был задуман проектный речной профиль по Тазу. Но мы его не сделать. И теперь перед моим полевым отрядом стояли две задачи: найти структурный перегиб и начать его детализовать. В ноябре мы с грехом пополам, отстреляли менее 20 км. Не было скважин. Не выдерживали вечной мерзлоты и ломались буровые станки. Всё было новым и непривычным для нас и для обычной не мерзлотной сейсморазведки. Но мы с Краевым были упорными парнями, верили в наше светлое будущее, изо всех сил старались его приблизить. А главное, что мы с полуслова понимали друг друга. И мы изо всех сил старались помочь друг другу. Я выжимал всё из себя…из людей… из техники…чтобы увеличить производительность отряда. А Краев делал это на базе. Он провел инвентаризацию всех работ на базе. Он прекратил все строительные работы на базе, строительных рабочих часть уволил, а остальных отправил в Салехард, в экспедицию. Теперь вся база работала только на полевой отряд, только на нас. “ Всё для Победы! Всё для профиля! “ – этот лозунг теперь незримо развевался на базе Тазовской с/п 59-60.




17. Новая волна.





Я не торжествовал. Волков был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел покорить весь мир, а не Волкова. Я просто выиграл шахматную партию у новичка, в которой я рассчитал все варианты. Буксировка балков, тем более станции, на мягком буксире, была грубейшим нарушением ТБ (техники безопасности}, с которой в Тюмени не шутили. Мало того, мне было по-человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом, но Краев его не оставил, и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу в нашей, ещё совсем неокрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы. Ведь для меня он, по-прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с соседнего балка, стоявшего рядом с нашим, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева, кто знает, сколько ещё лет рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки Зап.-Сибирскими с/п, но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой Аней, покидает Тазовск. А мы! Мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку Арктического углеводородного Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. У нас на двоих, смешно сказать, был только полтинник. Но мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить балки волоком на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали наши полевые работы. Мы отказались от профилей в пойме и перешли сразу на разведку тундры. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКРЭ. За каждым нашим движением и шагом, теперь смотрели сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.




14. Волчья яма.





10 ноября – день начала полевых работ по проекту. У каждого, более или менее значимого функционера в Тюмени, в кабинетах на стенках висят таблицы со сроками начала полевых работ всех Зап. Сибирских с/п А с этим шутки плохи. Волков прекрасно знает об этом и накануне вручает мне приказ о выезде моего сейсмо-отряда на профиль в пойму Таза. Он забыл о нашем противостоянии и уверен в моей полной лояльности. А для меня наступает момент истины. Если я выезжаю на профиль на мягком буксире, то просто превращаюсь в “шестёрку” Волкова, о которую он же и будет вытирать ноги… А если не выезжаю – меня просто могут выкинуть из партии с репутацией “склочного оператора.” И можно будет поставить крест на своей карьере оператора в Тюменском тресте.. Но я все просчитал и я иду “ва-банк!” Я ставлю на банк свою вымученную карьеру – карьеру оператора. Я отказываюсь выезжать на профиль на мягком буксире! Вероятно, подобного прецедента в Зап. Сибирской сейсморазведке ещё не было. Оператор с/п против начальника с/п. А Волков делает ответный ход и совершает промах, который я ждал. Мой отказ застал его врасплох. Он был уверен в полной моей лояльности. И мой демарш заставляет его сделать ту ошибку, которую я ждал от него. Он отстраняет меня от работы и сам лезет в приготовленную для него западню. В обычной ситуации на мой демарш никто бы не обратил бы внимание. Но сейчас всем нужны Заполярные км,  а не Заполярные разборки. Полевой отряд стоит. Партия парализована. А Волков сидит в волчьей яме, которую я старательно маскировал и готовил ему целый месяц, демонстрирую ему полное подчинение и покорность. Сам он уже оттуда не вылезет. Его оттуда могут вытащить только экспедиционные функционеры. И засунуть туда меня.

Ещё возможен компромисс с помощью Краева, но он ведет свою партию. Он не вмешивается в наше противостояние и не ищет компромисса со словами – ”Ты что делаешь, старый дурак!? Да поставь ему водила с любого балка и пусть он, на здоровье, начинает работать!” Нет! Он не делает этого. Он не усаживает нас с Волковым за стол с 96-ю градусами и не говорит – “Да, что Вы мужики не поделили?! Да бросьте Вы дурачиться! ” Он и этого не делает. Краев обостряет ситуацию Он идёт на почту и даёт лаконичную телеграмму – “Волков снял Марлена! Партия стоит! Принимайте меры!” И ситуация выходит из под нашего домашнего контроля. Компромисса уже не будет. Краев – бывший комсомольский функционер и поднаторел в таких разборках. Он знает, что в противостоянии Волкова с Марленом у него беспроигрышная позиция. Нужно только подождать. Не нужно лезть на рожон в эту мясорубку с непредсказуемым финалом. Нужно только выждать. Если приезжают и снимают Марлена, он спокойно продолжает свою работу с Волковым. А если приезжают и снимают Волкова, то тогда … Краев – отличный тактик и политик, он прекрасно знает, что тогда… И ещё он прекрасно знает, что нам с ним Волков не нужен. В этом мы убедились еще летом. А это значит, что не надо делать резких движений.




11. Жорес.





Как и ожидалось, у нас сорвались сроки ввода строительных объектов. Об этом, стало известно в Салехарде, через нашего главбуха, Рудых, по совместительству, исполнявшего обязанности финансового филера ЯНКГРЭ.
4 ноября, накануне Октябрьских, к нам приезжает начальник ЯНКГРЭ, Иван Федорович Морозов, знакомый мне ещё по Увату. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и Иван Фёдорович сразу начал зачистку нашей партии. Иван Фёдорович был Жоресом экспедиционного масштаба и мастером таких зачисток. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было у нас, у всех, уже в крови. Мы с детства были обучены, что мы всегда и во всём виноваты. Нас этому обучали в школе, сначала на пионерских собраниях, а потом продолжили на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь. Он обвинял нас в том, что наступили холода, а мы сорвали планы строительства домов и балков и не приготовились к полевым работам. Он разнес по косточкам за то, что мы не научились бурить в мерзлоте и не отремонтировали наши утильные трактора, а в завершение, что мы сорвали выполнение директив 20-го съезда партии. Он мог бы продолжать ещё и ещё, но во время остановился.

Мы все сидели ни живые, ни мертвые под этим потоком обвинений, который изливался на нас из лужёной глотки Ивана Фёдоровича и покорно кивали своими головами. И самое смешное в этом спектакле, было то, что под этим холодным душем прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные функционеры, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший проект века, который включал в себе все, разве только не покорение Северного полюса. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я. Свою пламенную речь Жореса Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких оргвыводов и в отношении кого. И я понял, что стул под Волковым начал шататься. Не забыл Иван Федорович упомянуть и про меня, и про мои излишние амбиции. “ А что амбиции так уж плохо? “ подумал я. ”А что скрывать! Да у меня есть амбиции! Я – молод и честолюбив и готов, как Данко, вырвать из своей груди сердце, и повести за собой партию на поиски газа или нефти! А, может, Иван Фёдорович просто имел в виду моё амбициозное обращение с его любимой овчаркой в Увате? “




10. Водила.





Ратовский был уже здес в Тазовске. Он сосредоточенно готовит сейсмичесую косу к зимним работам. Мы обговорили с ним наши ближайшие планы и начали их реализовывать. Начали мы, прежде всего, с обустройства нашего балка-станции. Мы получили со склада положенные нам для станции двадцать с лишним оленьих шкур и поблагодарили Волкова и его зама – хлопотливого умницу Николая Георгиевича Калинина, за заботу о нашем комфорте. Кипа высушенных оленьих шкур, появившаяся у нас в балке сразу вызвало у нас у всех картину бесконечной, белоснежной равнины Заполярной тундры и стадо оленей с золотистыми рогами на головах, грациозно бегущих по ней. И вот теперь шкурами этих бедных, убиенных детей Заполярной тундры, мы должны были обить свой балок сейсмостанцию. “Но с другой стороны мы же не льём крокодиловы слёзы, когда засовываем себе в рот жирный кусок телятины или баранины.” И успокоив себя этими не хитрыми рассуждениями, мы начали обивку нашего балка полученными шкурами. Потом мы обили наш балок декоративным драпировочным материалом из местного промтоварного сельпо, и наш балок, с Флёриными белоснежными занавесками на окошке, постепенно приобрел дизайн номера люкс в гостинице областного масштаба. Конечно, наша чугунная буржуйка была бельмом в этом дизайне. Но ничего лучшего мы пока придумать не могли. Затем наступила очередь самой ответственной операции – установке станции.

Я забыл сказать, что в партии меня ждал неожиданный и приятный сюрприз. Меня ждала новенькая, одна из первых, выпущенных в стране – сейсмостанция ПСС-24п или 24-х канальная переносная сейсмическая станция. Прообразом этой станции, конечно, была моя старая знакомая “шведка”, с которой я уже вдоволь намучился ещё в Хантах. Два чемодана по 12 усилителей каждый, мы закрепили на железных рамах, которые входили в комплект станции, а сами рамы установили на участке нижних нар от окна до кабинки проявления, А самый нежный и хрупкий блок нашей ПСС-ки – осциллограф, мы подвесили на подвесных ремнях к верхним нарам над блоком контрольно-измерительной панели, и тем самым мы полностью защитили осциллограф от механических сотрясений, а себя от нервных потрясений. Нужно было подготовиться при проведении опытных работ к спуску с верхней террасы на пойму, по крутому склону с перепадом порядка 80-ти метров. Но теперь мы были уверены, что если даже наш балок при спуске сорвётся в штопор, наша ПСС-ка вместе с осциллографом останется на месте. Другое дело – “где останемся при этом мы сами?” В непосредственной близости от правой стойки усилителей мы соорудили проявительскую с бачками: для проявления, для промывки и для фиксажа. Это всё было хозяйство нашей проявительницы, станционной дивы, Флёры Абдурахмановой. Дальше, за проявительской в углу балка у нас стояла наша всеобщая любимица – советская чугунная буржуйка, творение бурных НЭПовских времен.

Под нарами, на которых стояли стойки усилителей у нас находился основной комплект аккумуляторов, подсоединённых к станции. Другой комплект аккумуляторов для освещения и прочих нужд находился на противоположной стороне балка под рабочим столом для просмотра зарегистрированных сейсмограмм. В балке на верхних нарах, было два спальных места. Одно – для меня, другое – для моего помощника. С обустройством балка и подготовке его к началу работ, мы вроде бы закончили, но оказалось, что нет! Оказалось, у нашего балка не было водил! Нашему балку просто до сих пор не поставили водил! У всех балков они были, а у нас – нет. Но балок без водил – это не балок. Потому что балок без водил – это все равно, что телега без оглоблей. Водила делаются из ~15’ буровых труб и крепятся они к полозьям саней, на которых стоит балок с помощью металлических пластин или щёк,. Так вот, этих то водил у нашего балка, как ни странно, не оказалось. Трудно сказать, чем это было вызвано. Кто-то их проморгал. Кто-то их не дополучил. Или кто-то их просто пропил. Сейчас это было уже не важно. Нам дозарезу нужны были водила. Я, естественно, задал этот вопрос Волкову на следующий же день после приезда. Он, как всегда, стоял окруженный кучкой недовольных рабочих. На этот раз это были строители, которых привёз из Салехарда возводить здесь, 4-х квартирный щитовой дом для нашей партии, и которые не получили здесь обещанное им в Салехарде. Я дождался, когда строители отцепились от него и задал ему свой вопрос. “Ладно, ладно. Я знаю. ” сказал он и на этом наш разговор закончился. Через пару дней я снова задал ему этот вопрос и снова получил тот же ответ. И вот уже сентябрь на исходе, а водил у нас как не было, так и нет.

Вообще решить эту проблему для меня плёвое дело. Нужно, только вот прямо здесь, из буровых труб, которые всё время валяются под ногами на каждом шагу и которые исчезают только перед приездом крупного начальства, а потом появляются опять на своих рабочих местах, подобрать 15’ буровую трубу. Нарезать её на два 2.7 метровых отрезка. Потом пойти в поселковое сельпо за 96-ти градусным ресурсом. Потом, с этим ресурсом в одной руке и кусками труб в другой, отправиться в кузнечный цех Рыбкомбината. Там, без лишних слов, отдать этот ресурс в рабочие руки, которые тут же сплющат концы этих труб и проварят в них отверстия. Затем соединят два конца этих труб, проденут в них серьгу, заварят её и возвратят мне уже готовые водила. После этого мне остаётся только возвратиться к себе на базу, где стоит наш балок-сейсмостанция, в ожидании долгожданных водил. И на всё- про всё это, мне потребовалось бы полрабочего дня. Но всё это мне делать не положено. Всё это, было положено сделать, либо начальнику партии, либо его заместителю, либо механику. Но никто из них не пошевелил пальцем, чтобы сделать это. Октябрь уж наступил, на материке “уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей”, а Тазовская тундра уже вовсю полностью покрывается снежным покровом. Мы с Юрой уже полностью готовы к началу зимних полевых работ : сняты все положенные стандартные аппаратурные ленты, готова зимняя сейсмическая коса, отстреляна важная идентичность каналов и отбракованы сейсмоприемники, половина которых после летних речных работ пришла в негодность. Новая сейсмическая аппаратура не вызвала у нас никаких вопросов.

И наступило ответственное время опытных работ и решение одной из главных задач проекта:  разработки методики сейсморазведки, в вечной мерзлоте. А нашей сладкой парочки – Краевых всё ещё нет. Конечно, я не очень тяготился их отсутствием. Мне прежде всего нужны были союзники в моём противостоянии с Волковым. Ну и вообще, известно, что “одна голова – хорошо, а две – лучше!” Это были родственные мне души, с которыми я мог обсуждать не только партийные проблемы, но и простые человеческие проблемы. Но их всё нет. И было ясно, что они не очень спешат сюда, предпочитают бить баклуши в Салехарде или в Тюмени и вешать всем лапшу, что они обрабатывают несчастные 114 км. наших летних профилей или собирают несуществующий материал по Тазовску. Водил – по-прежнему нет. И я перестал дёргаться по этому поводу. Вообще, за время работы с Волковым у меня выработалась своеобразная тактика поведения, которая сводилась к примитивному фразеологизму – “дают – бери, не дают – не проси!” Такая тактика охраняла меня от лишних нервных перегрузок во взаимоотношениях с Владимиром Ивановичем и берегла мою энергию для непосредственной работы.

Конечно, я не смирился с этим и не собирался начать полевой сезон на мягком буксире, как заявил мне Волков. Об этом не могло быть и речи. Проводить полевые работы с балком сейсмостанции на мягком буксире, было бы просто безрассудством. Балок был бы неуправляемым, а от бесчисленных жестких рывков, при передвижении его по профилю, в конце концов, полетели бы гальванометры осциллографа и мы встали бы. При этом Волкову было достаточно сказать пару слов механику или заму, чтобы нам переставили водила с любого другого балка. В конце концов, я понял, что дело здесь гораздо серьёзнее. Что дело идет к противостоянию. . Стало ясно, что Волков решил сломить меня и подмять меня под себя и мне нужно готовиться к схватке не на жизнь, а на смерть.

При обычном раскладе вступать мне в открытую конфронтацию с Волковым и объявлять ему из-за водил демарш было бы самоубийством. Меня бы никто не поддержал. Краевы оставили свою кроху-дочку в далёком Свердловске и рванули сюда на Север, конечно, не для того, чтобы сражаться здесь на баррикадах за Марлена. Молодой экспедиции тоже совсем не к чему разборки в Заполярной партии, накануне начала принципиальных и ответственных полевых работ. Проще, без лишнего шума сменить настырного молодого оператора, на более податливого и послушного. Я мог одолеть Волкова только тактически, если он допустит грубый промах, а я должен был помочь ему его совершить. Я разработал тактику и начал готовить Волкову западню, в которую он должен был залезть.

Уже середина октября. В Тазовске рктическая зима уже готовится вступить в свои неоспоримые и жестокие права. По ночам над нашим головами развёртывались потрясающие воображение, сказочная феерии полярных сияний, из фиолетовых, оранжевых, голубых, коричневых и прочих красок и я, наконец, воочию познал это диво природы. На базе партии кипела напряжённая работа. С хмурых, полярных небес, время от времени, сыпала крупа, а работ и забот у партии, ещё было выше крыши. Прежде всего нужно было закончить строительные работы, связанные с нашими 4-мя 4-х квартирными щитовыми домами. Нужно было спешить, и до начала снегопада, хотя бы прикрыть их крышами. Одновременно, нужно было закончить оборудование и подготовку балков, к выезду в тундру, на полевые работу.

Царила немыслимая суета и суматоха. Кругом валялись буровые трубы, доски, брёвна, возвышались кучи строительного и бытового мусора. Пахло дерьмом – собачьим и человеческим. Барабанные перепонки не выдерживали мата, стоявшего сплошной стеной в воздухе. Под ногами вертелись местные одичавшие лайки-альбиносы, выпрашивавшие у всех что-нибудь себе на пропитание. Они попадали под ноги озлобленных строительных рабочих, которые пинали их ногами, а заодно проклинали Волкова и свою собачью жизнь Тут же непрерывно лязгали своими гусеницами наши железные кони, которые, за исключением двух новеньких С-100, скорее напоминали клячей, сбежавших с живодёрни. Их непрерывно разбирали и собирали, в отчаянных попытках реанимировать и вернуть к жизни, к началу полевых работ, которые приближались с катастрофической быстротой.

На задворках базы визжали и надрывались наши буровые станки, которые уже больше месяца испытывали своё и наше терпение, и отчаянно пытались одолеть местную мерзлоту и проникнуть в глубь земли, с помощью новейшей технологии, основанной на продувке скважин воздухом. Но дальше 3-х метров у них дело не шло, после этого они ломались и вставали в ожидании зап. частей из местного Рыбкомбината или из Салехарда. А посреди этого вселенского хаоса стоял невозмутимый Волков. К нему непрерывно кто-то подходил и отходил. Подходили в надежде как-то разрешить свою ситуацию, а потом отходили от него, осыпая его потоком брани. Но по большому счёту, Волков здесь был не причем. Каждый из нас, на его месте оказался бы точно в такой же ситуации.

Партия упустила своё время. Партия растратила своё драгоценное время, отпущенное ей для подготовке к первым отечественным, сейсмическим работам в Арктике, на суетливые и абсолютно бесполезные, сейсмические зондирования, на Обских протоках. Проектный Тазовский речной профиль отпал само собой. А наши зондирования на Обских протоках, были просто “отмазкой”, необходимой команде проектировщиков, во главе с Вадимом Бованенко, а заодно и самой ЯНКГРЭ, для отмывания Заполярных денег. Начальной тактикой моего противостояния с Волковым, стала тактика демонстрации ему моей лояльности. И я показал ему , что я смирился с мягкими водилами на нашем балке. Наши отношения наладились и мы могли обсуждать что угодно, но только не водила на нашем балке. Своими дальнейшими действиями, я продолжал убеждать его в моей полной лояльности.  К этому времени, для меня настали самые ответственные дни. Согласно проекту мы начинали опытные работы и мне нужно было получить первые отражения в неведомых сейсмогеологических условиях. Мы начали с пикетов на пойме Таза, поскольку всегда считалось, что пойма в Зап. Сибири обладает самыми благоприятными сейсмогеологическими условиями. Эти пикеты располагались как раз под базой партии и чтобы достичь их, нам нужно было спуститься на 70-80 метров по крутому склону надпойменной террасы, но в соответствии с выбранной тактикой, я беспрекословно согласился выполнить их на мягком буксире. Это оказалось серьёзным испытанием для нашего балка, для нашей станции и для нас самих. Мы начали спуск по склону на пойму, выбирая самые пологие участки. И вот на одном из таких участков, когда наш трактор спускался по дуге наискосок по склону, наш балок пошёл юзом вниз по склону, не обращая никакого внимания на движение нашего трактора. Мы, все сидящие в балке замерли, ожидая наихудшего. Балок набирал скорость и мы, как только балок выбрал бы весь свободный трос, должны были либо перевернуться, либо, в лучшем случае, упасть на бок. К счастью, в самый последний момент, наш балок левым полозом саней зацепился за правую гусеницу трактора и остановился.

Мы отстреляли в пойме несколько пикетов. Как мы и ожидали, сейсмогеологические условия здесь оказались благоприятные. Мерзлоты здесь не было и к нашей великой радости, нам без особых проблем с бурением и с помощью небольших зарядов, удалось зарегистрировать качественные проектные, целевые отражения. Но это была пойма, а наши проектные профиля располагались на надпойменной террасе в тундре, в совсем других условиях вечной мерзлоты. Я продолжаю демонстрировать свою лояльность Волкову и через пару дней выезжаю на мягком тросе, на опытные работы в двух километрах от посёлка, на надпойменной террасе в тундре, а это означаетё, что наше противостояние вступает в решающую фазу…

Опытные работы в тундре, сразу прояснили ситуацию и подсказали нам предварительную технологию наших зимних, проектных работ в тундре, но главный итог этих опытных работ был в том, что “худо или бедно ” мы здесь, также смогли получить отражения, которые  зарегистрировали в пойме, хотя и худшего качества и с неизмеримо большими трудностями. При проведении этих работ, мы сразу высветили основные проблемы Заполярной сейсморазведки.

Во-первых, постоянный ветер в тундре, вызывал интенсивные ветровые помеха, которые снижали качество регистрируемых сейсмограмм или вообще исключали возможность их приёма. Чтобы противостоять этим помехам, мы погружали приёмную линию, как можно глубже в снежный покров тундры и дожидались, когда её надёжно заметёт поземка, а затем, уже ночью, дожидались момента, когда ветер успокоится, и принимали взрыв.
Во-вторых, вечная мерзлота в верхней части разреза значительно ухудшало условия возбуждения и приёма и вызывало увеличение тротилового заряда не менее чем в 10 раз. Так, если в пойме нам удалось получить отражения при величине зарядов до 5 кг., то здесь, заряды достигли сумасшедшей величины – 50 кг. А это серьёзно усложняло технологию наших полевых наблюдений. Такая величина заряда сразу разрушала скважину и исключала возможность её использования для повторного взрыва, не говоря уже о том, что приготовить и погрузить его в скважину на заданную глубину. Это требовало серьёзных напряжений от взрывников, а его подрыв, не много не мало, означал взрыв бомбы среднего калибра.

Выданные мне рекомендации, от экспедиционных и других сейсморазведочных авторитетов, об укупорке скважин снегом, для подавления поверхностных и звуковых волн-помех, в наших условиях при таких зарядах, выглядели просто смехотворными. Единственным решением здесь, могло быть только обычная заливка скважин водой. Но мы к этому были совершенно не готовы. Для этого, нам нужно было срочно изготовить водовозку, с автоматическим забором воды и подогревом. Кроме того раздобыть воду, в промерзающих насквозь Заполярных озерах, само по себе представляло непростую задачу.

В-третьих, для проведения опытных работ нам, прежде всего, нужны были скважины. И это оказалось для нас самой главной проблемой. За четверо суток круглосуточного бурения наши станки, в конце концов отказавшись от продувки воздухом, пробурили всего шесть 10-15 метровых скважин, а потом вышли из строя, и наш оптимизм, в отношении приближающихся зимних работ в тундре, упал до нуля. Конец октября. С аккорда в -40С, в свои права в Тазовск, вступает Полярная зима. Появляются Краевы. Щитовой дом, где выделена им квартира – не готов. Сама квартира – не готова тоже и в ней живут строители, и Краевы с головой погружаются в квартирные разборки, а до всего прочего им, естественно, дела нет.




09. Маэстро.





Дорога, по которой я шагаю, постепенно поднимается и плавно переходит со второй надпойменной террасы на последнюю – третью. И вот уже виден остов законсервированной Тазовской буровой и ажурная конструкция антенны радиостанции . Квадратная конструкция антенны установлена на высокой мачте, которая прочно удерживается на земле с помощью нескольких растяжек. Рядом с мачтой антенны расположен щитовой дом – контора бывшей Тазовской экспедиции глубокого бурения. Тазовская глубокая скважина была запроектирована как опорная, но то ли вместо неё пробурили просто её дублера на 500м, то ли она, как и положено ей было здесь, закончилась аварией на 500м в самом её начале – никто толком сказать не мог. Вообще, технический прогресс в этих краях развивался по нехитрому сценарию из пяти действий. Финансируют, начинают, ломают, списывают и консервируют. Причём, в этом сценарии обязательными были только первое и пятое действие. А остальные либо опускались, либо ограничивались просто ремарками. В соответствие с этим сценарием, Тазовская скважина, похоже, была списана и законсервирована – законсервирована до лучших времен. Вот эти времена и настали. Но они оказались не буровыми – а сейсмическими. И теперь всё это буровое хозяйство – контора, радиостанция и всё прочее переходило к нам, к Тазовской с/п 59-60. “А по какому сценарию будут развиваться события теперь у нас? Ведь мы и так, уже наломали порядком дров в Салехарде!” – Никто пока толком не знал.

Я по ступенькам поднимаюсь в контору. Вот дверь в радиорубку. За дверью за столе, стоит гудящая светящаяся мощная базовая радиостанция, а рядышком сидят Волков с Аней. Они сидели так тесно прижавшись друг к другу, что казалось, что это какая-то, доселе неизвестная гравитационная сила, так неодолимо притянула их друг к другу. Волков, помимо всех своих достоинств и слабостей, был еще блестящим коротковолновиком. Он поразил меня ещё во время нашей речной одиссеи, в низовьях Оби.

Я у него в рубке, а у него начинается сеанс радиосвязи с экспедицией. Надрывно гудят преобразователи высокого напряжения. Вот начинает пищать морзянка. Это он начинает работать на ключе нашего партийного ПАРКС и я уже не могу оторвать от него глаз. Его худощавое и заострённое лицо начинает преображаться и приобретать необычную для него одухотворённость. Глаза блестят. Взгляд – сосредоточен. Вот звучат его позывные: – тититатитатитатататититататат…. Я, не отрываясь, слушаю эти прерывистые звуки и не свожу с него глаз. Я смотрю на его руку, держащую круглую ручку передающего ключа. Постепенно ритм её движений убыстряется. Я продолжаю смотреть на все убыстряющуюся, сумасшедшую работу его кисти и слушаю, и слушаю бешенный ритм звуков рождающихся при этом. Я заворожен ими. Выражение его лица постепенно становится отрешенным. Он уже не со мной. Он уже за пределами радиорубки. Он весь в потоке звуков, которые он передает. Потом он замолкает и вращением лимба приёмника настраивается на ответный сигнал – татититатататитититата. И тут начинается сумасшедший диалог с невидимым собеседником в экспедиции с помощью бессмысленной для меня какофонии пищащих звуков. Он хватает листок и начинает на нем быстро, быстро что-то писать. Он преобразует этот бешеный и, абсолютно никак не воспринимаемый мной поток звуков, в такую нужную для нас информацию. Волшебник, Кудесник. У него на лбу капельки пота. Сеанс окончен. Я заворожен. Я загипнотизирован. Я весь во власти Волкова. Я выдыхаю из себя только одно – Маэстро.




08. 96 градусов.





Далее идёт бытовуха. Баня. Хозмаг. А вот и Рыбкооповский Сельпо, с его неиссякаемыми, круглогодичными запасами напитка всех времен и всех народов: чистейшим 96-ти градусным спиртом. Здесь может кончиться всё: и мыло, и спички и даже соль, но только не этот напиток. Потому что, тогда в посёлке наступит конец света. Здесь замрёт всё. Замрут башенные краны на Тазовской пристани, перестанут дымить коптильные печи Рыбкомбината, перестанут по реке сновать суда, замрет лесопилка, на полдороге встанут трактора, перестанут гудеть генераторы ТЭЦ и кончится электричество. И в посёлке кончится жизнь. Потому что 96-ти градусный спирт – это тот единственный ресурс, на котором здесь работают все Тазовские человеческие ресурсы. Я продолжаю своё движение и внимательно смотрю по сторонам, чтобы понять сущность посёлка, с которым пересеклись наши судьбы. Вот, справа остаётся вытянутое деревянное, как и все прочие, здание голубоватого цвета с многочисленными занавешенными окнами. У входа стоит щит с сообщением о демонстрации кинофильма с указанием начала сеансов. Это, конечно, местный клуб!
И я, конечно, при всём своём воображении не мог себе представить, что уже следующей весной я буду стоять здесь, на сцене этого заполярного клуба и вести концерт худ. самодеятельности нашей партии, после которого, слово “экспедиция”, у жителей посёлка перестанет вызывать дрожь и ассоциироваться с образами забулдыг, дебоширов и алкоголиков, которые сформировались в посёлке не без помощи, наших предшественников партии глубокого бурения. Хотя мы тоже не были ангелами.




07. Тазовск 1959

Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск пахнет В самолёте приторно пахнет сладким авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом и жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда менее комфортное и жёсткое место – место оператора первой в стране зимней Заполярной сейсмопартии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки на проплывающие под нами сплошные озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли. ”А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас будет спасать?”. “Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер, и мы падаем вниз!? Куда!? Но – нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку”. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской речной рабочей лошадки и отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки и цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта. Рядом на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке..Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но вскоре до меня доходит, что автобус, который я жду, по-видимому, появится …только в следующем тысячелетии. И я не промахнулся!
И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек. А слева тянется лента Таза с причаленными к берегу или к импровизированным причалам больших и малых судов. Изредка навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется – какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже сентябрь. И зима стучит в окно. И все одеты по зимнему – в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него слева от меня на пригорке возникает деревянное здание поселковой больницы.с белыми занавесочками в окнах и с 5-тью койко-местами
Здесь, в поселке, не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают . Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний Заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе вожделенное смертное ложе.

06. “Огонь!”.





C моим помощником, Юрием Ратовским, мне крупно повезло. Это был идеальный случай. Исполнительный. Работящий. Спокойный. Сообразительный. Этот неполный перечень его качеств, говорил о том, что мне действительно крупно повезло. Он не рвался сесть за пульт станции, видимо, прекрасно понимая, что состояние дел в партии не такое, чтобы открывать в ней курсы молодых операторов СС.
Вообще, становление сейсмического оператора – дело достаточно тонкое, и надо иметь определённую генетическую предрасположенность к этой, отнюдь не такой простой профессии, как это может показаться на первый взгляд. Сложность здесь заключается в том, что оператор в процессе своей работы, всё время находится под прессингом двух противоположных процессов. С одной стороны, он всё время должен контролировать всё происходящее на профиле, в пределах линии наблюдения: людей, технику, готовность скважины, взрыв пунктов и пр. С другой стороны, в нужный момен,т он должен полностью сконцентрироваться на подготовке аппаратуры и себя, к приему очередной сейсмограммы, скорректировать параметры аппаратуры, с учётом последней сейсмограммы и безошибочно принять сейсмограмму. Нет, нет! Это, конечно, не посадка или взлёт Боинга, с 350-тью пассажирами на борту. Но, что-то от этого здесь, всё-таки, есть.

На станции, в рабочем отсеке самоходки, царит привычный полумрак и тишина. Никого посторонних. Только помощник и проявительница. Я готовлюсь принять сейсмограмму. Сначала контроль приёмной линии. Я щелкаю по тумблерам каналов приемной линии и убеждаюсь, что все её каналы подключены к сейсмостанции. Вызываю на связь очередного взрывника. Предельно короткий диалог. “Работаем?! – Работаем!” Включаю питание усилителей и высокого напряжения. Пошёл отсчет времени. Я могу держать усилители станции под напряжением не более 5 минут. Включаю питание осциллографа. Включаю питание моторчика отметки времени. Скользящим движением пальца руки запускаю его с первой или со второй попытки. Моторчик отвечает привычным дребезжанием и гудением. Всё в порядке! Станция к работе готова! Я переключаю своё внимание на зеркальца или зайчики гальванометров в окошке осциллографа, которые через усилители сейсмостанции подсоединены к сейсмоприемникам приёмной линии. По лёгкому дребезжанию гальванометров я убеждаюсь, что у меня работают все каналы приёмной линии и что шум микросейсм не превышает допустимой нормы. Приёмная линия готова! Напряжение нарастает! Запрашиваю у взрывника отметку момента. Есть отметка момента. Нажимаю кнопку ЭРУ – экспоненциального усилителя и выравниваю будущую запись по амплитуде. Теперь, я одновременно контролирую состояние аппаратуры и состояние приемной линии. Напряжение достигает предела! Даю команды: “ Приготовиться! Внимание!” Ещё не поздно скомандовать.- “ Отбой!” Если что не так, но всё в порядке. Я включаю лентопротяжку и начинаю запись.. “Огонь!”
Я отдаю эту немирную команду в мирное время и всю жизнь упрекаю себя, что опоздал родиться на 10 лет раньше.
Я отчетливо помню. 41–ый, август. Ночь. Станционные пути на товарной станции в окрестностях Ташкента. Товарные вагоны с воинским эшелоном. Слёзы. Поцелуи. Моя мама провожала своего брата и моего дядю на фронт. С фронта он не вернётся. Счастливчик! Что может быть прекраснее жизни и смерти за Отчизну!.
Звучит взрыв. Вот срыв отметки момента, вот приходит прямая волны. Я отжимаю кнопку ЭРУ. Приходят отраженные волны. В окошке осциллографа, оцениваю приходящую виртуальную сейсмограмму. Ещё 2-3 секунды регистрации и я выключаю мотор лентопротяжки и питание станции. Вынимаю приемную кассету с сейсмограммой из осциллографа, передаю её на проявление и принимаю решение. Если по колебаниям гальванометров в окошке осциллографа я понял, что принял качественную сейсмограмму, тотчас даю команду на переезд. Иначе я дожидаюсь её проявления для анализа и принятия решения. Я не имею права на брак, и я не делаю брака.
Вот мне на стол для просмотра, кладут ещё влажную проявленную сейсмограмму. Всё в порядке! Я задаю взрывнику величину заряда на следующий пикет. Вперёд! Запускают дизель самоходки. Выбирают якорь. Мы переезжаем на очередную стоянку. Мы двуигаемся на Север. Мы ещё на 250 метров ближе к Северному Полюсу.
На календаре 10 августа 1959 года. Бурная и страстная птичья любовь, в конце концов, приносит свои попутные результаты. Все протоки буквально кишат утиными, гусиными и ещё бог знает, чьими выводками, которые на полных своих парах, с двух сторон, отчаянно подрезают курс нашей самоходки. Берега проток покрыты грибным ковром, способным насытить всё земные и неземные цивилизации.
Ни шатко и ни валко, а у нас за душой или за спиной, после наших полуторамесячных сумбурных работ, оказались 114 погонных км. сейсмических профилей, отстрелянных пунктирным профилированием, на маршруте длиной около 250-ти км. по меридиональным протокам низовья Оби, от Салехарда до п. Пуйко.

Мы установили на этом участке интенсивное погружение отражающего. горизонта, залегающего на размытой поверхности фундамента от 250 м. до 2400м. Так что, все слухи о нашей преждевременной кончине оказались явно преждевременными. Хотя стало ясно и то, что на Таз мы уже не успеваем и наш проектный речной профиль по Тазу, был просто блефом, как впрочем, и всё остальное. А мы просто бесшабашные везунчики и, несмотря ни на что, ещё держимся на плаву и мы немного приободрились.




04. Два сапога.





18 июня, а у нас за душой, нет ни единого отстрелянного речного километра. Партии грозит полный провал и всё идет к административной разборке в экспедиции. Но нам дают ещё последний шанс проявить себя и приготовили для нас речной профиль, в одной из проток Оби. Мы опять на том же пирсе. Наш энтузиазм на нуле, и мы без лишних слов заходим на наши плав-средства и, не ожидая ничего путного, отправляемся на приготовленный профиль. Начинаем стрелять. Первый взрыв, первая сейсмограмма и мы – в недоумении…. Сенсация или артефакт… Известно, что при проектировании сейсмических, всегда используют или иную геологическую модель, под которой понимается вся геолого-геофизическая информация, которая получена в данный момент о районе работ. К такой информации, относятся все предыдущие геофизические работы и, в первую очередь сейсмические работы, а также геофизические исследования или каротаж, выполненный в ближайшей опорной, глубокой скважине. Назначением сейсмического каротажа, в частности, является привязка, наблюдаемых сейсмических отражений к тем или другим, геологическим границам. Минимальной информацией, которой при этом должна обладать геологическая модель, являются сведения о глубине кристаллического фундамента в районе работ. Важность этой информации вызвано тем, что геологические структуры, в которых образуются или куда мигрируют углеводороды, связаны с мезозойской осадочной толщей, которая залегает на палеозоском кристаллическом фундаменте, в котором априори исключено наличие УВ.

Ближайшая глубокая скважина –Берёзовская опорная глубокая скважина, которая вскрыла кристаллический фундамент и из которой в 1953 году произошёл аварийный выброс газа, располагалась на расстоянии порядка 500 км, а площади, построенную на основе имеющейся информации.
Но модель, которую мы имели на руках, на основе данных в гео-фондах Тюмени и Салехарда, умещалась в короткой реплике : “ Глубина фундамента в районе Салехарда составляет ~ 700-1000м ”, а отражения, которое мы зарегистрировали на первых сейсмограммах, однозначно были связаны с отражающей границей, вблизи фундамента или с самим фундаментом на глубине, порядка 300 метров.
Краев, с апломбом бывшего комсомольского вожака, сразу же обвинил меня и мою старушку станцию, в регистрации аппаратурных фантомов. Но, в конце концов, мы разобрались. Станция и я были реабилитированы. А это было уже что-то новое в геологии Ямала и мы с Краевым сразу почувствовали свою значимость и воспрянули духом.
Разобравшись с палеозойским фундаментом, мы начинаем бороться с плоской волной-помехой, которую мы регистрируем в области первых вступлений, которая оказалась головной волной, от кровли палеозоя и которая настойчиво вылезала на всех наших сейсмограммах, начиная с трехсот метров. Никакие технические приемы в каналах приема и возбуждения, нам не помогали и было ясно, что нам нужны методические приемы: изменять методику наблюдений и переходить на сокращенный 250-ти метровый интервал наблюдений и одноточечную систему отстрела. Это означало отступление от проекта и необходимость согласования с экспедицией. Мы “на коленках” переписываем проект, в котором уже очень мало остаётся от его первоначального варианта. Запрашиваем экспедицию и ждем.

Стоит короткое Полярное лето. Над головой, почти в зените, 24 часа висит в знойном мареве солнце, и не располагает нас к суете, а наш излишний энтузиазм мы отдаём нашему полевому общепиту, расположенному на нашем плашкоуте, разделённом перегородками на отдельные каюты и превращённому в полевое общежитие.
Мы питаемся по высшему разряду. Рыба. Грибы. Тушенка с всемирным брендом “ Великая Китайская Стена,” соперничают за места в наших желудках. Мы наращиваем свои килограммы… но, к сожалению, не километры.
Мы продолжаем ждать сообщений из экспедиции. Волков учит Анечку премудростям радиодела и жизни, а Краев отдался своему новому хобби:  денно и нощно вялит, приобретённых на берегу, муксунов на капитанском мостике нашего многофункционального “Ак. Заварицкого”, который был в нашей партии и буксиром, и камералкой, и ещё бог знает чем. Муксуны на капитанском мостике истекают своим тягучим янтарным жиром и источают умопомрачительный аромат, способный кого угодно свести с ума. И Аркадий, не щадя живота, защищает их от алчных посягательств многочисленных любителей закусить свежей строганиной. Мы ждем – день- лва –три…

Прошло уже половина календарного времени проектных летних работ, а у нас с Гулькин нос отработанных км.. Ветра в протоке почти нет. Стоит идеальная погода для речных работ. Аркадий с Зиной с продолжают сушить муксуны. Волков продолжает настойчиво обхаживает Анечку. А мы продолжаем ждать решение экспедиции и изнываем от безделья и жары, а наши летние работы плавно переходят в уже надоевший и утомительный пикник на Обской протоке.
Я не выдерживаю первый. Я хорошо понимаю, что за этот пикник я буду отвечать первый. Об этом мне доходчиво объяснили ещё в Тюмени, когда назначали меня оператором. Я давлю на Краева, тот на Волкова и тот, в конце концов, сдаётся и сдаёт партию в наши руки.

Краев был не только бывший комсомольский функционер. Он был ещё умница от природы.. Мне нужно было ограждение от Волкова. И Краев был идеальный случай для этого. Я не мог и не хотел участвовать в партийных политических разборках. Я был и рабочим механизмом в партии, и должен был исполнять в ней роль метронома. И в этой, полуживой партии, я не должен был допускать ни больших, ни малых оплошностей Краев постепенно и умело изолировал Волкова от меня. Он стал буфером между мной и Волковым. Конечно, сказался его опыт работы на посту секретаря комсомольской организации Свердловского Горного. Он был типичным партийным функционером, но с незаурядным аналитическим умом. Он никогда не лез на рожон и всё тщательно просчитывал. Он просчитается только один раз и нелепо, но это, уже много лет позже…..
Мы идеально подходили друг для друга. Мы были близнецы и по возрасту, и по образованию, и по своим взглядам на жизнь. Мы понимали друг друга с полу слова. Мы были  – два сапога пара. Возможно, с той лишь только разницей, что Аркадий был политиком, наверное, с пелёнок, а я скорее – бойцом с того же возраста. Аркадий вступил в партию ещё в институте, в середине пятидесятых, Когда многим в стране уже стало ясно, что КПСС не несёт никаких светлых идеалов, а это просто партия власти и карьеристов. Но он держал нос по ветру и тотчас вернул партбилет в 90-х, когда партия потеряла власть. Он хотел делить с партией её дивиденды, но отнюдь не её проблемы.
Мы сокращаем взрывной интервал и переходим на одноточечную методику со взрывами в центре приемной линии и устремляемся вперёд…Партия сразу ожила. Все почувствовали вкус работы, значимость своих трудов и заодно и свою значимость. Ведь в каждом из нас, и в ИТР и в рабочих, несмотря на присущий нам изначальный материализм и алчность, всё-таки в глубине, лежало затаённое желание чувствовать себя первооткрывателем Ямальских недр. Но устремляться нам особенно было некуда. Эти Обские протоки могли свести с ума самого флегматичного оператора. Их коварство не знало предела. Они либо запирали себя от нас своими мелями сразу на входе, либо впускали нас, а затем сажали на мели и пытались удержать на них навечно. Каждая посадка на мель нашей самоходной баржи, где стояла наша станция, был для меня страшный стресс. Все наши последующие многочисленные попытки сняться с этой мели превращались для меня в кошмарный сон наяву. При каждой такой попытке коса приемной лини, оказывалась в страшной близости от кормы самоходки и в любой момент могла быть затянута под неё и намотана на винт. А это означало бы полное прекращение наших работ на неопределённый срок. Длина этих проток не превышала 5-7 км., и мы не могли на них разогнаться и добиться более или менее нормального темпа работ. К тому же их ширина была явно недостаточна для маневрирования в них с нашими громоздкими гидромониторами
Конечно, ещё сказывалось и ограниченность наших тягловых сил. У нас был только один буксирный катер – 150-ти сильный катер типа “Ярославец”, который был задействован для перестановки наших гидромониторов с пикета на пикет. Больше буксирных катеров в партии не было, и когда на нем отправлялись в Салехард за продуктами, работы просто прекращались на 2 и более дней. К тому же, речные волки этого катера время от времени вносили серьезный переполох в нашу и без того хлопотливую жизнь своими нестандартными действиями – как то – наматывали трос на винт этого единственного нашего буксира или придумывали что-нибудь ещё. Ну и наконец, банный день или массовый алкогольный пикник до посинения и одурения, явно не прибавлял нам количество отстрелянных речных километров и не способствовал выполнению нашего проектного задания, которое, даже страшно подумать, было рассчитано из средней производительности многолетних, укомплектованных и оснащенных Березовских партий, и с бурением не в мерзлоте, как, в основном, приходилось нам, а в обычных породах.




03. Заполярный блеф.





Я закинул свой рюкзак в экспедиционную общагу и направился в посёлок “Мостострой”, где на экспедиционном пирсе шла подготовка партии к началу полеых работ. Своё название, посёлок сохранил с тех незапамятных времён, когда здесь располагались проектировщики амбициозного строительства, 20-ти километрового моста через Обь. Но то ли прекратилось финансирование, то ли прекратилось поступление соответствующего контингента в лагерные бараки, который составлял здесь основную рабочую и тягловую силу, всех, сколь-нибудь значительных мероприятий, но проект засох, а всякие службы и хозяйство перешло под контроль экспедиции и прочих организаций.
На пирсе царило оживление. По обеим сторонам пирса были пришвартованы различные суда, а на самом пирсе в глаза сразу бросилась в глаза группа спорящих людей.
Я поднялся на пирс.“Ба – Краев! Тот самый, который молчал как рыба, когда меня на его глазах, раздевали на отчётном собрании в Хантах! Но, как он попал сюда? Я – понятно. Демарш! Амбиции! А он? Две недели в Хантах и уже переметнулся сюда. Ну, да ладно! И это здорово! Вдвоём – мы здесь горы свернём”. Я безумно рад. Ведь это – родная душа! Похоже, и он был рад. Мы тепло приветствуем друг друга.
Мы подошли к спорящей группе. Обсуждалась вечная проблема: невыполнение обещаний. Вот, начальник партии, Волков Владимир Владимирович. Невысокий, худощавый, славянский тип, лет 50+ с лысиной, с серыми бегающими глазами, с быстрой жестикулирующей речью.
Ещё в Хантах, я кое-что узнал о нем. Старый практик, звёзд с неба не хватает, известный коротковолновик и …и любитель “клубнички”.  “Интересная личность”,- подумал я ещё тогда.
Я представился Волкову, договорился продолжить нашу встречу и пошёл знакомиться со своим рабочим местом и сейсмобригадой.
Станция была установлена в трюме “Пышмы”: 20-ти тонной, 100-та сильной плоскодонной, самоходной баржи, с глубиной осадки 40-50 см и максимальной скоростью ~15 узлов. Длина баржи была ~25м, ширина ~5м. По проекту, баржа предназначалась для перевозки сыпучих грузов и имела два открытых трюма, разделённых перегородкой. Оба трюма были  переоборудованы для полевых работ и над ними уже были надстройки для защиты от непогоды.

По стремянке, из свежих выструганных досок, я спустился в передний трюм. В нос сразу ударил бодрящий запах свежих пиломатериалов. Стенки трюма были обшиты досками, а под ногами скрипел свежий деревянный пол. У правой стенки на поддоне, стояла до боли знакомая СС-26-51Д. Краска на ней местами облезла, а на клювиках усилителей и других блоков её уже не было и вовсе. Было ясно, что она в последний момент была извлечена из запасников геофизических мастерских, лабораторий Тюменского треста. За станцией виднелась кабинка для фото-обработки зарегистрированных сейсмограмм, далее виднелись пара спальных нар, по одной у каждой стенки, а по центру трюма, стоял длинный стол для просмотра полученных сейсмограмм. На полу, около станции, валялось несколько тестовых аппаратурных сейсмограмм, а за самой станцией сидел симпатичный, черноволосый парень в ковбойке, лет 20, рядом стояла девушка-проявительница. Я сразу понял, что юноша – это мой помощник, Юрий Ратовский. По штату мне ещё был положен радиотехник, но они обычно в партиях отсутствовали и их обязанности выполняли, либо сведущий помощник, либо сам оператор. Юноша и девушка вопрошающе устремились на меня.
“Марлен. – Юра.”Мы испытующе посмотрели друг на друга и улыбнулись. Выезд и начало речных сейсморазведочных работ в партии, зависел от готовности трёх её функциональных компонентов: естественно, от готовности флота, от буровой бригады и от готовности сейсмо-бригады, т.е. от станции и сейсмической приёмной линии, установленной на бонах.
За готовность сейсмостанции и готовность приёмной линии на бонах,  отвечал я. Но даже из простого взгляда на станцию было ясно, что станция совсем не первой свежести и, к тому же, спрашивать о каких-то зап. частях к станции было просто смешно. Не лучше обстояло дело и с приёмной линией. Её просто не существовало. Была только сплетённая из проводов сейсмическая коса, и непроверенные, и не загерметизированные для речных работ, сейсмоприёмники. В партии просто никто даже в глаза не видел речной сейсморазведки, но в проекте 1-ое июня, что означало дату начала летних речных полевых работ, а на календаре было уже 5 июня.
Я уже в Хантах, на своей “шкуре” хорошо прочувствовал, что значит быть крайним в сейсмических партиях в Сибири и не имел ни малейшего желания попробовать это ещё раз. Я тотчас отправил Юру в Салехардские аптеки за рыбьим жиром и в детские магазины за пластилином и объяснил ему, как готовить гидроизоляционную смесь для сейсмоприёмников, а сам сел за станцию.
Уже вечером, по дороге на свой ночлег в общежитие, я ещё раз вернулся к событиям дня. Из последовавшего общения с Волковым, ничего обнадёживающего для себя не прояснил. Холодный, не располагающий к взаимной симпатии разговор, и ничего конкретного о начале полевых работ – так, как будто их и нет. Но с другой стороны, я понимал, что во избежание провала партии ни Волков, ни я не будем раскачивать лодку, в которой мы сидим вдвоём. А что касается его пресловутой слабости к сладкой ягоде и к не формальным отношениям со своими сотрудницами? Так это, в сейсмических партиях на Севере дело обычное, и есть даже специальные грядки или штатные должности, на которых такие начальники выращивали себе сладкую ягоду. Это – места радистки, проявительницы и т.д. В таких случаях в народе просто говорят – “лишь бы человек был хорошим! ”.
Но через пару дней я понял, что наши будущие отношения с Волковым сейчас не главное. Оказалось, что партия на половину  не укомплектована. В сейсмопартиях на Севере, так уж повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков же с собой не привел никого. Ну, а когда я ознакомился с проектом партии, то всё выглядело ещё печальнее. Оказалось, что наш проект – это блеф, а партия и мы сами – просто комикадзе. Проект нашей партии напоминал скорее комбинированный Заполярный экстрим тур по Ямалу. чем на проект стандартной с/п. и включал:
* речные туры по Оби;
* плавание по Обской и Тазовской губе на океанских лихтерах;
* речные туры по Заполярному Тазу;
* воздушные перелеты в Арктику на АН-2;
* тракторное полугодовое турне в балках по тундре;
* вояжи по тундре на нартах с оленями.

А на языке геологического задания это выглядело так:
* речные сейсморазведочные работы на Оби;
* перебазировка на лихтерах из Салехарда в Заполярный Тазовск;
* речные сейсморазведочные работы по заполярному Тазу;
* зимние площадные работы на Тазовской площади, с целью выделения геологической структуры, перспективной на УВ и передача её под глубокое бурение.
Но это было ещё не всё!
Простое техническое выполнение этого проекта, автоматически подразумевало прямо так, сходу, решение такой принципиальной задачи, которая стояла в этот момент перед отечественной и мировой геофизикой, как возбуждение и регистрация сейсмических колебаний, в вечной мерзлоте.
Ну, а решение принципиальной геологической задачи: разведки и открытия арктических месторождений УВ для страны, с её протяжённым арктическим побережьем и шельфом с прилегающей акваторией Ледовитого Океана, означало бы обеспечение её энергетическим потенциалом, на столетия вперед.
Они, авторы этого проекта, были не такими уж наивными простачками, как это пишет Краев в своих интернет-мемуарах, когда писали наш сумасшедший проект покорения Ямальских недр. Да и не под дулом Калашникова писали они его!
Мало того, идеологом и разработчиком нашего мегапроекта, был восходящая звезда отечественной геофизики, бывший центровой Московского нефтяного института имени Губкина, с обликом Шварцвенгера и с манерами московского денди, который, собственно говоря, и подсуетился, чтобы перетащить нас с Краевым сюда из Хантов.
Конечно, эта команда и не собирались сразу всерьёз покорить Ямальские недра. Пока они собирались покорять только заполярные финансовые потоки. И они разыгрывали заполярную фишку. Ту самую фишку, которая позволяла им, вместе со своими Тюменскими коллегами, в рамках этого заполярного проекта, протащить через финансовые институты страны заполярные деньги, которые должны были осесть, прежде всего, в ЯНКЭ и обеспечить ей безбедное существование, а их самих, по меньшей мере, жирными квартальными премиями. И, вообще, неизвестно, какие ещё серые схемы, могли использоваться для доступа к этим вожделенным заполярным деньгам.
Ну, а в случае провала? Кто нес ответственность в случае невыполнения проекта и провала партии? Да никто! Здесь работали профи, которые могли выйти сухими из любой пикантной ситуации. И вариантов для этого было множество. Ну, например, стандартная схема, узаконенная во всех сейсморазведочных службах страны: схема изменения и дополнения к проекту со стандартной формулировкой, “в связи со сложными сейсмогеологическим условиями.” В этом случае, содержательная часть проекта переписывается под опытные работы, а вожделенная смета, со всякими оговорками, слегка корректируется и остаётся без существенных изменений. Хотя, всем давно известно, что простых сейсмогеологических условий, в природе не бывает.

Конечно, иногда снимают и начальника партии. Чтобы что-то послужило, хотя бы, временным громоотводом. Ну, это уж был совсем высший пилотаж! В довершение ко всему, выполнение этого проекта возлагалось на нашу, недоукомплектованную и недосформированную партию, с утильным оборудованием, которой, к тому же ещё, руководил Казанова – Волков, разрывавшийся в это время между своей очередной пассией, юной радисткой Аней, и подготовкой партии к летним работам. Волков, конечно, и в подметки не годился Высоцкому из Хантов.

По правде говоря, отсюда, с Заполярных параллелей, его поведение на отчетном собрании и групповуха, которую он устроил мне, уже не казались такими уж сволочными. Но делать было нечего! Поезд уже ушел! И мне оставалось только одно: смириться, сесть за мою утильную СС-26-51Д и попытаться подготовить её и себя, к приближающимся речным работам на Оби. На календаре 14-ое июня. Весь наш флот выстроился у пирса. А мы все: отплывающие, провожающие и просто любопытные, столпись на деревянном пирсе. Мы, с полумесячным опозданием, готовимся к пробному выезду на Обь.
На пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. А я, может быть, больше всех. Виноват или не виноват оператор в неудачах партии, но именно он – та фигура в партии, на которого вешают всех собак. Без лишнего пафоса ясно, что решается судьба партии, а пока я за пультом станции, от меня зависит всё или почти всё. Хотя, по большому счёту, на самом деле – если есть материал, то он есть, а если его нет, то его и не будет. Вот на пирсе стоят Волков с Краевым, в окружении других работников партии. Они о чём-то спорят и жестикулируют. “Что они обсуждают? Предстоящие проблемы или меню предстоящего праздничного стола в честь наших успехов?”
Но вот, на нашем флагмане “ Академик Заварицкий,” 150-ти сильном красавце “Ярославце,“ снятом с вооружения морском, сторожевом катере, начинает тоскливо и надрывно завывать сирена. И наша флотилия начинает медленно отчаливать от пирса.

Первым отчаливает сам “Академик Заварицкий,” вместе с причаленным к нему буровым монитором: буровым станком, смонтированном на П-образном понтоне. А за ним начинает отчаливать наша “Пышма,” с прикреплённой к ней, 500-метровой приёмной линией, с сейсмоприёмниками, установленными на бонах.
Она медленно, задним ходом, отрабатывает от пирса и потихоньку стаскивает наши боны, находящиеся на берегу, у самой кромки воды. Это маневрирование является сложным, поскольку самоходка дрейфует по течению, а боны, сталкиваемые рабочими с берега, тотчас прибивает к корпусу самой “Пышмы”. Я стою у капитанской рубки в напряжении и контролирую весь манёвр: “Не дай Бог, мы повредим приёмную линию в самом начале работ”. Но вот манёвр благополучно закончен, и мы направляемся на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде, чем начать работы на проектном профиле, на Оби.
Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут нас поджидает первая неприятность. Наш капитан, не имея опыта буксировки 500-метровых бонов, совершает неадекватный маневр и боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за нашу сейсмическую косу, срывают её вместе с сейсмоприемниками с бонов, и часть сейсмоприемников так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая Заполярная ночь у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние.
Наконец, мы занимаем свои исходные позиции, на облюбованном участке основного русла Оби. Шарина Оби здесь, около 30 км. Северный ветер, вместе с бурным течением Оби, создают впечатление маленького шторма и тут же начинают провоцировать у самых слабых из нас, что то наподобие морской болезни. А ведь именно отсюда, согласно проекту, мы за полтора месяца, должны были отработать речной, рекогносцировочный профиль до самой Обской губы, причем, со стандартной производительностью… многолетних Березовских речных партий.

Мы ждем штиля день, но он не наступает. Мы понимаем всю сумасшедшую абсурдность нашей затеи и с основного русла Оби уходим в её ближайшую протоку. В протоке – штиль. Зеркальная гладь воды. Играет рыба. Берега заросли кустарником, шиповником и какой-то северной осокой. Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут. Мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине, результата нет, я начинаю понимать, что дело пахнет, не праздничным пирогом, а … керосином. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Мы сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы полные надежд отчалили всего лишь пару дней назад и на последнем дыхании, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.