Сюрреализм.




Мы двигались по профилю, прямому, как стрела. Без преград. На нашем пути, не было ни оврагов, ни рек, ни коварных, топких болот. Снега было еще немного и он лежал плотным, твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока находились в балке. За пределами балка, мы расплывались и  терялись. Мы теряли самих себя. Не знали, кто мы и где. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли  будущее. Мы теряли своё я. Вокруг всё было белым – бело.

Перед нами, лежал проектный прямоугольник Заполярной снежной пустыни, площадью, порядка 20х15 км. Мы должны были отстрелять эту проектную площадь. Мы должны были провести на ней сейсмические исследования и проследить поведение основных, опорных горизонтов на ней. Но мы решали не региональные задачи, и само по себе поведение опорных горизонтов, нас не очень интересовало. Мы решали узкую практическую задачу. Мы были поисковиками. Мы искали геологические структуры, которые могли бы служить природными ловушками для УВ. В частности, мы должны были выяснить, имеются ли на этой площади, локальные положительные структуры третьего порядка и если таковые обнаружатся, то детализовать их и передать под глубокое бурение. Но обнаружение локальной структуры, начинается с обнаружения перегиба, который может указывать на наличие локальной структуры. Именно, с такой целью и был задуман проектный речной профиль по Тазу. Но мы его не сделали. И теперь перед моим полевым отрядом стояли две задачи: найти структурный перегиб и детализовать его. Но прежде всего, мы должны были научиться работать, в этих ещё совсем непривычных и для нас, и для отечественной сейсморазведки, климатических и сейсмогеологических условиях. И начать нам надо было с того, чтобы хотя бы, научиться движению по этой снежной пустыни.

Наши УКБ-2-100 , установленные на шасси мощных Зилов, с подкачивающимися шинами, оказались очередной проектной уткой и сразу же изобразили жалкое зрелище, как только попробовали двигаться по полуметровому, рыхлому, снежному покрову, на своих полуспущенных баллонах. Они, тотчас. были сняты с заводских шасси и установлены на сани. В ноябре, мы с грехом попалам, отстреляли менее 20 км. Не было скважин. Не выдерживали вечной мерзлоты и ломались буровые станки. Всё было новым и непривычным для нас и для обычной немерзлотной сейсморазведки. Но мы с Краевым, были упорными парнями, верили в наше светлое будущее и изо всех сил старались его приблизить. И главное, что мы с полуслова понимали друг друга. И мы изо всех сил, старались помочь друг другу. Я выкладывался на профиле, стараясь максимально увеличить производительность отряда. А Краев делал это на базе. Он провел инвентаризацию всех работ на базе. Он прекратил все строительные работы на базе, часть строительных рабочих  уволил, а остальных, отправил в Салехард, в экспедицию. Теперь, вся база работала только на полевой отряд, только на нас. ”

-“Всё для Победы! Всё для профиля! ” – этот лозунг, теперь незримо развевался на базе Тазовской с/п 59-60.




Новая волна




Я не торжествовал. Волков, был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел побеждать весь мир, а не Волкова. И у меня всё было рассчитано с самого начала, я не мог промахнуться. Буксировка балков на мягком буксире, являлась грубым нарушением техники безопасности, с которой в экспедиции и в ТГУ не любили шутить, а всё остальное, было только делом элементарной техники. Мало того, мне было по – человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом. Но Краев его не оставил – и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу, в нашей, ещё совсем не окрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы, ведь для меня он, по прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с какого-то балка, стоявшего на базе, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева – кто знает, сколько ещё лет, рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки, Западно-Сибирскими с/п. Но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой – радисткой Аней, покидает Тазовск. А мы! А мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку будущего газового Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки, через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. Мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить волоком балки на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали  полевые работы. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно, двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКЭ. За каждым нашим движением и шагом теперь смотрели, по крайней мере, сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.



Жорес.





В Тазовске, срываются сроки ввода строительных объектов. И об этом стало незамедлительно известно в Салехарде, через нашего главбуха – Рудых, исполнявшего по совместительству, как ему и было положено, обязанности тайного, финансового осведомителя ЯНКЭ. И к нам едет… Нет! Не ревизор, а Иван Федорович Морозов – собственной персоной. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и предназначалась для таких целей, где Иван Фёдорович начал зачистку нашей партии. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было  у нас, у всех в крови. Мы с детства были обучены, что во всём и всегда виноваты. Нас этому обучали в школе, на пионерских собраниях. Потом это обучение продолжили в той же школе, но уже на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь.

Иван Фёдорович был крутым мужиком и мастером таких зачисток. Нас обвиняли в том, что мы срываем планы строительства домов и балков, что на календаре уже ноябрь, что мы не готовы к полевым работам, что уже наступили холода, что мы не умеем бурить в мерзлоте, что мы не отремонтировали наши утильные трактора и что мы… что мы срываем выполнение директив 20-го съезда партии. И ещё, Бог знает в чём. Мы все сидели под этим потоком обвинений, который изливался на нас и на Волкова, из лужёной глотки Ивана Фёдоровича, и покорно кивали своими головами. Самое смешное в этом спектакле, что под этим холодным душем, прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть: сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные лица, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший, неподъёмный проект века, который включал в себе все, ну вот разве только, не покорение Северного полюса.

Кивал своей головой  и Владимир Иванович. Он уже напрочь забыл… У него уже вылетело из головы, что именно он, на пустом месте из никого и ничего, организовывал нашу партию. Что худо или бедно, при его участии, мы отработали, в тяжелейших условиях 114 км. речных профилей, в неизведанном и бурном низовье.Оби. Что так или иначе, он отвечал за погрузку и разгрузку негабаритного оборудования партии, на лихтера на причалах, без кранов. Что кто, как не он, завёз в Тазовск строителей, и начал строить балки, собирать щитовые дома. И, наконец, главное, что худо или бедно, а мы готовы начать стрелять, наши зимние профиля. Всё это забыл начисто – с испуга, наверное, и он смиренно сидел, покорно кивая своей, уже седой головой босиком. Так выучила его родная Коммунистическая партия, членом которой он был уже много лет. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я.

Свою пламенную речь Жореса, Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких, и в отношении кого. Я понял, что стул под Волковым начал шататься, и это было для меня немаловажным Иван Федорович не забыл и про меня, и про мои излишние амбиции. Ну и что. Что скрывать. Да, у меня были амбиции. Я был молод и честолюбив, готов был вырвать из своей груди сердце, и как Данко, повести за собой нашу партию, на поиски углеводородов. Ну и что! Разве, это плохо? Или Иван Фёдорович имел в виду моё амбициозное обращение, с его любимой овчаркой в Увате?




Не Копенгаген





Конец октября. В Тазовске, жуткие для начала зимы, 40-ка градусные морозы и, наконец, появляется наша сладкая парочка – Краевы. Похоже, им надоело бить баклуши в Салехарде, а может, просто испугались, что чего доброго, полевой сезон пройдет без них. Мне немного полегчало. Общение с ними было бальзамом, для моей, уже слегка истерзанной, души. Но им сейчас и ни до меня, и ни до моих проблем, и ни до наших работ. Им нужно, прежде всего, найти себе место для ночлега. Я было предложил им приютить их у себя в балке, но Зина наотрез отказалась. И они спешно превратились в штукатуров и плотников и бросились, вместе с приданными им двумя строителями, спешно доделывать, выделенную им квартиру, в недостроенном щитовом доме. А напряжение растет. И не только во мне, но и вокруг меня.

Наш поселок под брендом “Экспедиция,” напоминал цыганский табор. Только вместо шатров, здесь кругом стояли недостроенные, полудостроенные и готовые балки. Под ногами, кругом валялись буровые трубы, всякие железяки, доски, брёвна, возвышались кучи строительного и бытового мусора. И среди всего этого, понуро бродили стаи голодных полуодичавших, местных собак, с какими-то, необычными белыми и голубыми зрачками. Они попадали под ноги озлобленных строительных рабочих, которые со злости пинали их ногами, а заодно проклинали и Тазовск, и свою собачью жизнь.

Держалась достаточно комфортная, -30 температура, с обычным, пронизывающим до костей, северным ветром. А по ночам, над нашим головами, развёртывались потрясающие воображение, сказочные фиолетовые, оранжевые, голубые, коричневые и прочие феери полярных сияний. И каждый, из озлобленных новоприбывших, утешал себя тем, что теперь он хоть не понаслышке, а воочию, познал это северное диво природы.

Волков, был всегда в окружении строительных или других рабочих, которые всегда от него что-то требовали: одни гвозди, другие филёнку, третьи ещё что-то. Но в основном, от него требовали недополученные деньги, которые он им наобещал, прежде, чем привезти их сюда. Они кричали, материли его. А он… А он спокойно стоял под потоком этой разношёрстной брани так, как будто его поливали елеем.

Волков обладал удивительной способностью: не выходить из себя, ни при каких оскорблений в свой адрес. Если к этому прибавить и то, что я ни разу не видел его выпившим и то, что он, в общем то, не засовывал свою пятерню, под первую же попавшуюся юбку, то ему, как начальнику, цены не было бы… если бы…. если бы, он обладал  хоть капелькой организационного таланта и здравого смысла. Вернее, если бы он обладал, хоть капелькой аналитического ума. Он не мог правильно расставит приоритеты, над тем потоком заданий и требований, которые к нему, как к начальнику партии, поступали. Он не мог отличить первостепенное от второстепенного, а второстепенное от третьестепенного и т.д.. И в результате он барахтался и захлёбывался, под потоком невыполненных неотложных, и жизненно важных для партий, дел. На летних речных работах это было не так заметно. Там были не те масштабы. А здесь он сидел на раскалённой сковороде.




Мягкий буксир





С балком изнутри мы, вроде бы, покончили, но снаружи – нет! Внешний дизайн нашего балка, не соответствовал принятому облику сейсмических балков, готовых двигаться по заполярной тундре. Потому что он, вообще, никуда не мог двигаться. У него не было оглоблей. Вру! У него не было водил. Оглобли бывают только у телег, а у балков бывают только водила. В  принципе, это те же оглобли. Только делаются они из ~15’ буровых труб и крепятся к полозьям саней, на которых стоит балок, с помощью металлических пластин или щёк. Так вот, этих – то водил у нашего балка, как ни странно, не оказалось. Трудно сказать, чем это было вызвано. Кто-то, где-то их проморгал. Кто-то, где-то их не дополучил. Или кто-то, где-то их просто пропил. Сейчас, это было уже не важно. Нам дозарез нужны были водила. Я, естественно, задал этот вопрос Волкову на следующий же день после приезда. Он, как всегда, стоял окруженный кучкой недовольных рабочих. На этот раз – строителей, которых привёз из Салехарда, возводить  4-х квартирный, щитовой дом, для нашей партии, и которые не получили здесь то, что он наобещал им там. Я дождался, когда строители немножко отхлынули от него и задал ему свой вопрос. -“Ладно, ладно. Я знаю. ” – сказал он и на этом наш разговор закончился. Через пару дней я снова задал ему этот вопрос и получил тот же ответ. И вот уже сентябрь, а водил у нас как не было, так и нет.

Вообще решить эту проблему, для меня плёвое дело. Нужно только, вот прямо здесь, из буровых труб, которые всё время валяются под ногами на каждом шагу и которые исчезают, только перед приездом, крупного начальства, а потом появляются опять на своих рабочих местах, подобрать 15’ буровую трубу. Нарезать её на два, 2.7 метровых отрезка. Пойти в поселковое сельпо, за 96-ти градусным ресурсом. Потом с этим ресурсом в одной руке и кусками труб в другой, отправиться в кузнечный цех Рыбкомбината. Там, сплющить концы этих труб и проварить в них отверстия. Затем, соединить два конца этих труб, продеть в них серьгу и заварить её. Потом оставить 96-ти градусный ресурс в кузнечном цеху, и с готовыми водилами под мышками, возвратиться к себе на базу, где стоит наш балок-сейсмостанция, в ожидании долгожданных водил. И, на всё про всё, на это, нужно пол рабочих дня. Но всё это, мне делать не положено. Я уже знаю, что мне положено и что не положено. Как никак, а я оператор с двухгодичным стажем. Конечно, это не Бог весть, сколько. Но, это не 2 года сиденья в офисе, а два года операторской работы, которую, можно разве только сравнить с сиденьем на раскаленной сковородке. Всё это было положено делать, либо начальнику партии, либо его заместителю, либо механику партии. Но никто из них не шевелил ни пальцами рук, ни пальцами ног, чтобы сделать это.



В объятиях Аннушки




Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер, для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск. Пахнет приторно – сладким, авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом, жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда более неудобное и жесткое место – место оператора, первой в стране, Заполярной сейсмической партии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки, на проплывающие под нами озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли.” А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас спасёт?”. Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер и мы падаем вниз!? Куда!? Нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской рабочей лошадки, отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта, а рядом, на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке. Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но, к счастью,  вовремя узнаю, что автобус, который я жду, появится только в следующем тысячелетии.




Преждевременные слухи




На календаре, 10 августа 1959 года. Бурная и страстная птичья любовь, в конце концов, приносит свои ощутимые результаты. Все протоки буквально кишат утиными, гусиными и ещё бог знает, чьими выводками, которые на полных  парах, с двух сторон, отчаянно подрезают курс нашей самоходки. Берега проток покрыты грибным ковром, способным насытить всё земные и неземные цивилизации. Ни шатко, ни валко, а у нас за душой или за спиной, после полуторамесячных сумбурных работ, оказались 114 погонных км. сейсмических профилей, отстрелянных пунктирным профилированием, на маршруте длиной, около 250-ти км. по меридиональным протокам низовья Оби, от Салехарда до п. Пуйко.
Мы установили на этом участке интенсивное погружение отражающего горизонта, залегающего на размытой поверхности фундамента, от 250 до 2400м. Так что, все слухи о нашей преждевременной кончине, оказались явно преждевременными. Хотя стало ясно и то, что наш проектный речной профиль по Тазу, был просто проектным блефом, но все равно, мы немножко приободрились, а экспедиция слегка вздохнула.




Пламенные революционеры





18 июня, а у нас за душой нет, ни единого отстрелянного, речного километра, партии грозит провал и дело пахнет керосином. В экспедиции это понимают лучше нас, и буквально пинками, выталкивают на полевые работы. Мы опять на том же пирсе. Наш энтузиазм на нуле, мы без лишних слов, заходим на  плав-средства и отправляемся, не ожидая ничего хорошего, в одну из проток Оби, на уже разбитый речной профиль. Начало работ не обошлось без геологических казусов. Первые же сейсмограммы и первые же отражения, показывают  глубину до фундамента, порядка трехсот метров, но это входило в явное противоречие со всей обширной информацией, которую Краев и его жена Зина, упорно, кропотливо, собирали в геологических фондах и коридорах Тюмени и Салехарда, в течение последнего месяца, и которая умещалась в короткой реплике: – ” Глубина фундамента в районе Салехарда составляет ~ 700-1000м. ” Началась ожесточенная дискуссия. Аркадий по своей привычке бывшего комсомольского вожака – брать всё на глотку, сразу же обвинил меня и мою дряхлую старушку-станцию, в регистрации сейсмических фантомов. Но правда восторжествовала, станция и я, были реабилитированы. А это была уже маленькая революция в геологии Ямала, и мы с Краевым, оказываемся её пламенными революционерами.




17. Новая волна.





Я не торжествовал. Волков был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел покорить весь мир, а не Волкова. Я просто выиграл шахматную партию у новичка, в которой я рассчитал все варианты. Буксировка балков, тем более станции, на мягком буксире, была грубейшим нарушением ТБ (техники безопасности}, с которой в Тюмени не шутили. Мало того, мне было по-человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом, но Краев его не оставил, и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу в нашей, ещё совсем неокрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы. Ведь для меня он, по-прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с соседнего балка, стоявшего рядом с нашим, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева, кто знает, сколько ещё лет рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки Зап.-Сибирскими с/п, но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой Аней, покидает Тазовск. А мы! Мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку Арктического углеводородного Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. У нас на двоих, смешно сказать, был только полтинник. Но мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить балки волоком на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали наши полевые работы. Мы отказались от профилей в пойме и перешли сразу на разведку тундры. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКРЭ. За каждым нашим движением и шагом, теперь смотрели сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.




07. Тазовск 1959

Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск пахнет В самолёте приторно пахнет сладким авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом и жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда менее комфортное и жёсткое место – место оператора первой в стране зимней Заполярной сейсмопартии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки на проплывающие под нами сплошные озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли. ”А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас будет спасать?”. “Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер, и мы падаем вниз!? Куда!? Но – нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку”. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской речной рабочей лошадки и отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки и цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта. Рядом на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке..Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но вскоре до меня доходит, что автобус, который я жду, по-видимому, появится …только в следующем тысячелетии. И я не промахнулся!
И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек. А слева тянется лента Таза с причаленными к берегу или к импровизированным причалам больших и малых судов. Изредка навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется – какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже сентябрь. И зима стучит в окно. И все одеты по зимнему – в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него слева от меня на пригорке возникает деревянное здание поселковой больницы.с белыми занавесочками в окнах и с 5-тью койко-местами
Здесь, в поселке, не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают . Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний Заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе вожделенное смертное ложе.

03. Заполярный блеф.





Я закинул свой рюкзак в экспедиционную общагу и направился в посёлок “Мостострой”, где на экспедиционном пирсе шла подготовка партии к началу полеых работ. Своё название, посёлок сохранил с тех незапамятных времён, когда здесь располагались проектировщики амбициозного строительства, 20-ти километрового моста через Обь. Но то ли прекратилось финансирование, то ли прекратилось поступление соответствующего контингента в лагерные бараки, который составлял здесь основную рабочую и тягловую силу, всех, сколь-нибудь значительных мероприятий, но проект засох, а всякие службы и хозяйство перешло под контроль экспедиции и прочих организаций.
На пирсе царило оживление. По обеим сторонам пирса были пришвартованы различные суда, а на самом пирсе в глаза сразу бросилась в глаза группа спорящих людей.
Я поднялся на пирс.“Ба – Краев! Тот самый, который молчал как рыба, когда меня на его глазах, раздевали на отчётном собрании в Хантах! Но, как он попал сюда? Я – понятно. Демарш! Амбиции! А он? Две недели в Хантах и уже переметнулся сюда. Ну, да ладно! И это здорово! Вдвоём – мы здесь горы свернём”. Я безумно рад. Ведь это – родная душа! Похоже, и он был рад. Мы тепло приветствуем друг друга.
Мы подошли к спорящей группе. Обсуждалась вечная проблема: невыполнение обещаний. Вот, начальник партии, Волков Владимир Владимирович. Невысокий, худощавый, славянский тип, лет 50+ с лысиной, с серыми бегающими глазами, с быстрой жестикулирующей речью.
Ещё в Хантах, я кое-что узнал о нем. Старый практик, звёзд с неба не хватает, известный коротковолновик и …и любитель “клубнички”.  “Интересная личность”,- подумал я ещё тогда.
Я представился Волкову, договорился продолжить нашу встречу и пошёл знакомиться со своим рабочим местом и сейсмобригадой.
Станция была установлена в трюме “Пышмы”: 20-ти тонной, 100-та сильной плоскодонной, самоходной баржи, с глубиной осадки 40-50 см и максимальной скоростью ~15 узлов. Длина баржи была ~25м, ширина ~5м. По проекту, баржа предназначалась для перевозки сыпучих грузов и имела два открытых трюма, разделённых перегородкой. Оба трюма были  переоборудованы для полевых работ и над ними уже были надстройки для защиты от непогоды.

По стремянке, из свежих выструганных досок, я спустился в передний трюм. В нос сразу ударил бодрящий запах свежих пиломатериалов. Стенки трюма были обшиты досками, а под ногами скрипел свежий деревянный пол. У правой стенки на поддоне, стояла до боли знакомая СС-26-51Д. Краска на ней местами облезла, а на клювиках усилителей и других блоков её уже не было и вовсе. Было ясно, что она в последний момент была извлечена из запасников геофизических мастерских, лабораторий Тюменского треста. За станцией виднелась кабинка для фото-обработки зарегистрированных сейсмограмм, далее виднелись пара спальных нар, по одной у каждой стенки, а по центру трюма, стоял длинный стол для просмотра полученных сейсмограмм. На полу, около станции, валялось несколько тестовых аппаратурных сейсмограмм, а за самой станцией сидел симпатичный, черноволосый парень в ковбойке, лет 20, рядом стояла девушка-проявительница. Я сразу понял, что юноша – это мой помощник, Юрий Ратовский. По штату мне ещё был положен радиотехник, но они обычно в партиях отсутствовали и их обязанности выполняли, либо сведущий помощник, либо сам оператор. Юноша и девушка вопрошающе устремились на меня.
“Марлен. – Юра.”Мы испытующе посмотрели друг на друга и улыбнулись. Выезд и начало речных сейсморазведочных работ в партии, зависел от готовности трёх её функциональных компонентов: естественно, от готовности флота, от буровой бригады и от готовности сейсмо-бригады, т.е. от станции и сейсмической приёмной линии, установленной на бонах.
За готовность сейсмостанции и готовность приёмной линии на бонах,  отвечал я. Но даже из простого взгляда на станцию было ясно, что станция совсем не первой свежести и, к тому же, спрашивать о каких-то зап. частях к станции было просто смешно. Не лучше обстояло дело и с приёмной линией. Её просто не существовало. Была только сплетённая из проводов сейсмическая коса, и непроверенные, и не загерметизированные для речных работ, сейсмоприёмники. В партии просто никто даже в глаза не видел речной сейсморазведки, но в проекте 1-ое июня, что означало дату начала летних речных полевых работ, а на календаре было уже 5 июня.
Я уже в Хантах, на своей “шкуре” хорошо прочувствовал, что значит быть крайним в сейсмических партиях в Сибири и не имел ни малейшего желания попробовать это ещё раз. Я тотчас отправил Юру в Салехардские аптеки за рыбьим жиром и в детские магазины за пластилином и объяснил ему, как готовить гидроизоляционную смесь для сейсмоприёмников, а сам сел за станцию.
Уже вечером, по дороге на свой ночлег в общежитие, я ещё раз вернулся к событиям дня. Из последовавшего общения с Волковым, ничего обнадёживающего для себя не прояснил. Холодный, не располагающий к взаимной симпатии разговор, и ничего конкретного о начале полевых работ – так, как будто их и нет. Но с другой стороны, я понимал, что во избежание провала партии ни Волков, ни я не будем раскачивать лодку, в которой мы сидим вдвоём. А что касается его пресловутой слабости к сладкой ягоде и к не формальным отношениям со своими сотрудницами? Так это, в сейсмических партиях на Севере дело обычное, и есть даже специальные грядки или штатные должности, на которых такие начальники выращивали себе сладкую ягоду. Это – места радистки, проявительницы и т.д. В таких случаях в народе просто говорят – “лишь бы человек был хорошим! ”.
Но через пару дней я понял, что наши будущие отношения с Волковым сейчас не главное. Оказалось, что партия на половину  не укомплектована. В сейсмопартиях на Севере, так уж повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков же с собой не привел никого. Ну, а когда я ознакомился с проектом партии, то всё выглядело ещё печальнее. Оказалось, что наш проект – это блеф, а партия и мы сами – просто комикадзе. Проект нашей партии напоминал скорее комбинированный Заполярный экстрим тур по Ямалу. чем на проект стандартной с/п. и включал:
* речные туры по Оби;
* плавание по Обской и Тазовской губе на океанских лихтерах;
* речные туры по Заполярному Тазу;
* воздушные перелеты в Арктику на АН-2;
* тракторное полугодовое турне в балках по тундре;
* вояжи по тундре на нартах с оленями.

А на языке геологического задания это выглядело так:
* речные сейсморазведочные работы на Оби;
* перебазировка на лихтерах из Салехарда в Заполярный Тазовск;
* речные сейсморазведочные работы по заполярному Тазу;
* зимние площадные работы на Тазовской площади, с целью выделения геологической структуры, перспективной на УВ и передача её под глубокое бурение.
Но это было ещё не всё!
Простое техническое выполнение этого проекта, автоматически подразумевало прямо так, сходу, решение такой принципиальной задачи, которая стояла в этот момент перед отечественной и мировой геофизикой, как возбуждение и регистрация сейсмических колебаний, в вечной мерзлоте.
Ну, а решение принципиальной геологической задачи: разведки и открытия арктических месторождений УВ для страны, с её протяжённым арктическим побережьем и шельфом с прилегающей акваторией Ледовитого Океана, означало бы обеспечение её энергетическим потенциалом, на столетия вперед.
Они, авторы этого проекта, были не такими уж наивными простачками, как это пишет Краев в своих интернет-мемуарах, когда писали наш сумасшедший проект покорения Ямальских недр. Да и не под дулом Калашникова писали они его!
Мало того, идеологом и разработчиком нашего мегапроекта, был восходящая звезда отечественной геофизики, бывший центровой Московского нефтяного института имени Губкина, с обликом Шварцвенгера и с манерами московского денди, который, собственно говоря, и подсуетился, чтобы перетащить нас с Краевым сюда из Хантов.
Конечно, эта команда и не собирались сразу всерьёз покорить Ямальские недра. Пока они собирались покорять только заполярные финансовые потоки. И они разыгрывали заполярную фишку. Ту самую фишку, которая позволяла им, вместе со своими Тюменскими коллегами, в рамках этого заполярного проекта, протащить через финансовые институты страны заполярные деньги, которые должны были осесть, прежде всего, в ЯНКЭ и обеспечить ей безбедное существование, а их самих, по меньшей мере, жирными квартальными премиями. И, вообще, неизвестно, какие ещё серые схемы, могли использоваться для доступа к этим вожделенным заполярным деньгам.
Ну, а в случае провала? Кто нес ответственность в случае невыполнения проекта и провала партии? Да никто! Здесь работали профи, которые могли выйти сухими из любой пикантной ситуации. И вариантов для этого было множество. Ну, например, стандартная схема, узаконенная во всех сейсморазведочных службах страны: схема изменения и дополнения к проекту со стандартной формулировкой, “в связи со сложными сейсмогеологическим условиями.” В этом случае, содержательная часть проекта переписывается под опытные работы, а вожделенная смета, со всякими оговорками, слегка корректируется и остаётся без существенных изменений. Хотя, всем давно известно, что простых сейсмогеологических условий, в природе не бывает.

Конечно, иногда снимают и начальника партии. Чтобы что-то послужило, хотя бы, временным громоотводом. Ну, это уж был совсем высший пилотаж! В довершение ко всему, выполнение этого проекта возлагалось на нашу, недоукомплектованную и недосформированную партию, с утильным оборудованием, которой, к тому же ещё, руководил Казанова – Волков, разрывавшийся в это время между своей очередной пассией, юной радисткой Аней, и подготовкой партии к летним работам. Волков, конечно, и в подметки не годился Высоцкому из Хантов.

По правде говоря, отсюда, с Заполярных параллелей, его поведение на отчетном собрании и групповуха, которую он устроил мне, уже не казались такими уж сволочными. Но делать было нечего! Поезд уже ушел! И мне оставалось только одно: смириться, сесть за мою утильную СС-26-51Д и попытаться подготовить её и себя, к приближающимся речным работам на Оби. На календаре 14-ое июня. Весь наш флот выстроился у пирса. А мы все: отплывающие, провожающие и просто любопытные, столпись на деревянном пирсе. Мы, с полумесячным опозданием, готовимся к пробному выезду на Обь.
На пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. А я, может быть, больше всех. Виноват или не виноват оператор в неудачах партии, но именно он – та фигура в партии, на которого вешают всех собак. Без лишнего пафоса ясно, что решается судьба партии, а пока я за пультом станции, от меня зависит всё или почти всё. Хотя, по большому счёту, на самом деле – если есть материал, то он есть, а если его нет, то его и не будет. Вот на пирсе стоят Волков с Краевым, в окружении других работников партии. Они о чём-то спорят и жестикулируют. “Что они обсуждают? Предстоящие проблемы или меню предстоящего праздничного стола в честь наших успехов?”
Но вот, на нашем флагмане “ Академик Заварицкий,” 150-ти сильном красавце “Ярославце,“ снятом с вооружения морском, сторожевом катере, начинает тоскливо и надрывно завывать сирена. И наша флотилия начинает медленно отчаливать от пирса.

Первым отчаливает сам “Академик Заварицкий,” вместе с причаленным к нему буровым монитором: буровым станком, смонтированном на П-образном понтоне. А за ним начинает отчаливать наша “Пышма,” с прикреплённой к ней, 500-метровой приёмной линией, с сейсмоприёмниками, установленными на бонах.
Она медленно, задним ходом, отрабатывает от пирса и потихоньку стаскивает наши боны, находящиеся на берегу, у самой кромки воды. Это маневрирование является сложным, поскольку самоходка дрейфует по течению, а боны, сталкиваемые рабочими с берега, тотчас прибивает к корпусу самой “Пышмы”. Я стою у капитанской рубки в напряжении и контролирую весь манёвр: “Не дай Бог, мы повредим приёмную линию в самом начале работ”. Но вот манёвр благополучно закончен, и мы направляемся на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде, чем начать работы на проектном профиле, на Оби.
Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут нас поджидает первая неприятность. Наш капитан, не имея опыта буксировки 500-метровых бонов, совершает неадекватный маневр и боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за нашу сейсмическую косу, срывают её вместе с сейсмоприемниками с бонов, и часть сейсмоприемников так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая Заполярная ночь у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние.
Наконец, мы занимаем свои исходные позиции, на облюбованном участке основного русла Оби. Шарина Оби здесь, около 30 км. Северный ветер, вместе с бурным течением Оби, создают впечатление маленького шторма и тут же начинают провоцировать у самых слабых из нас, что то наподобие морской болезни. А ведь именно отсюда, согласно проекту, мы за полтора месяца, должны были отработать речной, рекогносцировочный профиль до самой Обской губы, причем, со стандартной производительностью… многолетних Березовских речных партий.

Мы ждем штиля день, но он не наступает. Мы понимаем всю сумасшедшую абсурдность нашей затеи и с основного русла Оби уходим в её ближайшую протоку. В протоке – штиль. Зеркальная гладь воды. Играет рыба. Берега заросли кустарником, шиповником и какой-то северной осокой. Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут. Мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине, результата нет, я начинаю понимать, что дело пахнет, не праздничным пирогом, а … керосином. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Мы сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы полные надежд отчалили всего лишь пару дней назад и на последнем дыхании, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.