Заполярный Фитнес




Решив Флерину больную проблему, мы с Лёвушкой решили заняться решением и своих, сугубо мужских проблем. Нет, нет. Не этих… С этим Слава Богу, у нас, у мужиков, как я уже упомянул, проблем не было. У нас были другие. Мы решили заняться фитнесом, в заполярных замерзших озерах.  -“Что!? Фитнес в 40-градусной заполярной тундре, в застывших озёрах? Вы что ребята, о…рели!? Партия скорей мертва, чем жива, а вы – фитнес в озёрах. Вы что, в своём уме!? Спокойно, товарищ! С нами всё в порядке. А фитнес, даже и заполярный, еще никогда и никому не помешал, а даже наоборот!” И мы с Лёвушкой организовали наш фитнес, на застывших, заполярных озерах, вернее, в застывших заполярных озёрах. Всё выглядело так. Как только, наш профиль приближался к облюбованному озеру, мы с Лёвушкой, при первой же большой технической паузе, отправлялись на озеро, долбить майну для нашего фитнеса, то есть для купания.

Толщина льда в наших озерах, обычно доходила до метра, и на приготовление майны у нас уходило до 2-х часов, но иногда попадались озёра, промерзшие насквозь и в этих случаях, наш фитнес на этом озере, отменялся. А затем, обычно это было на следующий день, как только у нас наступала очередная техническая пауза, связанная с непогодой или с отсутствием взрывных скважин, происходило само заполярное фитнес действие. Начиналось оно с того, что ещё в балке мы сбрасывали все лишнее с себя и оставались лишь в плавках, в ватных брюках, в валенках на босых ногах, в полушубках на голое тело. Головные уборы мы предусмотрительно сбросили еще в начале зимы. Далее, один из нас хватает пешню и мы вдвоем изо всей мочи, бежим к приготовленной фитнес майне. Когда мы достигаем майны, у нас сразу же возникает первая проблема. Наша майна не выдержала градусов и уже промерзла наполовину, и мы снова начинаем её долбить. Всё! Майна – готова. Я первый, мгновенно выскакиваю из валенок и полушубка, осторожно соскальзываю в готовую майну – лихачество здесь противопоказано.
И затем начиналось само действие.
Мы,  Волков с Краевым и я, платили разную цену за эти км. Наверху, на базе партии, трудно было представить ту цену, которую платит сейсмоотряд и сам оператор, за заполярные сейсмические км. и, в частности, за эти пустые, никому не нужные км. Я держу в голове картину наших работ в пойме. Обычный рабочий день. – 40С и пронизывающий северный ветер с позёмкой. Я должен, по крайней мере, часа два простоять с буровиками у станка, пока они бурят. Я должен знать, как идёт бурение, а буровики, с ног до головы в шламе, должны знать, что их оператор не дрыхнет там в теплом балке или лапает свою проявительницу за титьки, а стоит здесь, рядом с ними, разделяет их тяготы, и готов всегда придти им на помощь. Потом я сажусь в боевой, утильный С-80, который в нашу заполярную партию прислали дорабатывать свой век и в котором нет дверей. В нем нет дверей , потому что их сняли, когда пускали этот С-80 на трактора, и выплыть, когда он провалится сквозь лёд, а не остался бы на дне, вместе с трактором. А сколько их не выплыло и осталось…И я мог бы там быть… Если бы… Если бы… Ну, да хватит… Об этом уже было…

Я еду в этом стареньком С-80 вперёд, по профилю, на разведку. Мне надо знать, что у меня впереди, потому что пойма: это овраги, речушки и прочие неприятности. На обратном пути я вылезаю у взрывников. Сижу, болтаю с ними, о том и сём, и ни о чём. Мне надо знать их состояние. Наконец, я бреду к балку сейсмовиков, где занимаюсь своим любимым делом: любезничаю с девочками из сейсмобригады. Но вот, чувствую, что надо уже готовиться к приёму сейсмограммы. Глушатся все трактора, оттаскивают бурстанок…

Выпитая водка, едва не перелилась через край.
Я не получил ни единой награды. Я не получил, даже положенную, свою медаль “За спасение утопающих.” Ну и что. Разве в этом дело. Разве мы живем ради наград. Наша главная награда – испытания, которые мы по жизни одолеваем. А их у меня, здесь было, более чем, достаточно. И спасибо Всевышнему за них! Я уезжаю отсюда и не побежденным и не сломленным. Хотя и обстоятельства и люди, окружавшие меня, отчаянно пытались сделать это.
Я смотрю на его лицо: такое невыразительное при обычном общении с ним. Оно начинает одухотворяться. Я ловлю взгляд его глаз: таких сонных и тупых в обычных ситуациях. В них появляется мысль. Они блестят и светятся. Поток звуков, то прекращается, то нарастает опять. Они постепенно начинают гипнотизировать меня. Сознание начинает плавать Окружающая реальность постепенно растворяется. Прерывистые звуки морзянки переходят в плавную гармонию каприччио. Черты Волкова расплываются и он исчезает. А вместо него появляется до боли знакомая, по картинам и кинематографу фигура, великого маэстро Николо Паганини. Вот, он стоит передо мной, держит свою скрипку Страдивари и готов играть на скрипке с одной струной, или даже без струн.

Я давно уже уяснил себе, что оптимальный и нехитрый алгоритм взаимоотношений, с Владимиром Ивановичем, выражался следующим образом. -” Дают – бери. Не дают – и не проси.”  И я следовал ему.
Мы были партией комикадзе. Вот 1-ое июня – проектный срок начала работ, а партия укомплектована рабочими, едва ли на половину, нет костяка партии. Так уж здесь, в сейсморазведочных партиях повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков с собой не привел никого. Наша партия набирается на ходу и в ход пускаются грязные посулы: людей соблазняют большими заработками, о которых не может быть и речи. Таких рабочих вывозят на наш речной профиль. Размещают на нашей барже-общежитии. Выделяют им одно – двухсменное, спальное место на двоих: пока один работает – другой отдыхает и наоборот. Кормят их концентратами. И платят им совсем не то, что было обещано. Когда такие новобранцы начинают осознавать это, они хватают нашего Владимира Ивановича за грудки и начинаются разборки. Но поезд уже ушел, а вода в Оби не той температуры, чтобы вплавь вернутся в Салехард.

Наш провал был просто спроектирован. Партия должна была за полтора месяца, со стандартной производительностью многолетних Березовских речных партий, отработать речной рекогносцировочный профиль, в низовьях Оби – от Салехарда до Обской губы. Первый же пробный выезд на на Обь, показал сумасшедшую абсурдность этой затеи. Шарина Оби здесь достигала 30 км., а постоянный Северный ветер вместе с бурным течением Оби, создавали полное впечатление постоянного маленького шторма и провоцировали у самых слабых из нас,  самую настоящую морскую болезнь. И всё это: и бурная Обь, и Северный ветер, и даже морская болезнь нам были бы не так страшны, если бы… если бы нашей проектной задачей было бы изучение этих самых ветровых и речных помех. Но всё было наоборот! Нашей прямой, проектной задачей, было подавление этих ветро-речных помех и регистрация полезных глубинных отражений, которые в тысячу или даже в миллионы раз, были слабее этих помех.

Тут нам стало ясно, что у нас не только дебильный начальник, но и дебильный проект. От полного фиаско, партию спасли протоки. Обские протоки, с их спокойным меланхолическим течением и берегами, заросшими густым кустарником или покрытые чахлым северным мелколесьем. Конечно, здесь были свои Но! Длина таких проток не превышала 5-7 км., и здесь не было простора для стремительной операторской, конвейерной работы. У них не было четко выраженного фарватера, вернее не было никакого фарватера, и можно было, а так оно и было, сесть на мель, в самом непредсказуемом месте. Ну и главное! Это не был полноценный, увязанный, региональный, речной профиль, который можно было бы выложить на геологическом конгрессе со словами: “Смотрите и учитесь!” На самом деле, это был набор отдельных, плохо коррелируемых или совсем не коррелируемых, пунктирных зондирований.
Кто же будет рубить сук, на котором повисла экспедиция и ее функционеры.
Так вот между нами – девочками – “это как два пальца… Ты, конечно, сразу понял, куда эти самые два пальца нужно совать или засовывать. Так вот без шуток… Прежде всего, приобретаешь корочки. Какие? Ну, конечно, геофизические! Нет, нет – не в переходе. А в поте лица и бессонными ночами. Ну, конечно, не в сладостных объятиях, а над бесконечными курсами Мат., Диф. и прочих, и прочих Анализов. Во всяком случае, именно так учили нас, совков, в те далекие, 50-е годы прошлого столетия. Не зря ведь, мы были впереди планеты всей и в области балета, и в области образования, ну, а про ракеты, и говорить – то нечего. И вот, когда у тебя за спиной 50 с хвостиком экзаменов, сданных на отчаянном сурьезе, еще больше зачетов, десяток проектов, несколько практик, а в голове полный сумбур от этих Анализов и проектов, но зато в кармане – эти, самые вожделенные, корочки.

Ты, как молодой специалист, отправляешься в заполярную геофизическую экспедицию, ну, скажем, в Тазовскую, которая не совсем, но очень даже поблизости, от Северного Ледовитого Океана. Там, тебя назначают помощником оператора сейсмической станции и посылают в полевую партию, расположенную в каком-нибудь маленьком, полярном поселке.     Полевая партия – это твоя будущая семья и может оказаться не на один год. Полевые работы здесь ведутся зимой, но если ты поспешил и приехал сюда летом – сиди и готовься к зиме. Ну, а если нет – тебя накормят и напоят, оденут и обуют, проинструктируют, посадят в вездеход и вперед – в полевой отряд. Вездеход – это комфорт, скорость, но самое главное тепло. Вообще тепло зимой, здесь, это все. В это время года, именно тепло, определяет  все качество жизни. И это неудивительно, когда стандартная температура в зимние месяцы, плавает в диапазоне 40-50, со знаком минус. Но, вообще то, я скажу тебе, что не температура самое страшное здесь.   Ветер здесь правит бал. Нет ему здесь преград. На сотни км – ни кустика. -50 и ветер – это предел всего, а когда еще и метет, то выход из жилища, приравнивается к выходу в космос. Но сейчас, Ты в теплом вездеходе и стремительно мчишься по бескрайней, снежной равнине. Вот так же направлялись сейсморазедчики, твои предшественники, на заполярные профиля полвека назад, но только не в стремительных, комфортабельных вездеходах, а в продуваемых насквозь, в знаменитых тракторах марки С-80, отправленных сюда, в первую заполярную партию, дорабатывать свой век.

– “А почему в продуваемых насквозь?” – Почему? Почему? – Да потому, что у них в свое время были сняты дверцы. Так полагалось, чтобы трактористы, вместе со своими пассажирами, могли выскочить или выплыть из провалившегося сквозь лед, на дно Оби или другой реки, при переправе зимой, трактора. Прошел и я через это в свое время в Хантах, где только чудом, вместе с трактористом и двумя девушками из сейсмобригады, выбрались из утонувшего трактора. А сколько – не выбрались в те годы и положили свои жизни, на алтарь сегодняшнего энергетического могущества России. Ну ладно о печальном.

Итак, ты приближаешься к заполярному, полевому, сейсмическому отряду. Сегодня, в основном, производятся площадные, 3D сейсмические работы и полевой отряд или вернее его база: это, порядка 30 полярных домиков на металлических полозьях, включая жилые домики, столовую, баню, дизель-генератор и пр. и пр. Отсюда, ежедневно на вездеходах, отправляются геодезисты, чтобы проложить сейсмические профиля, буровики, чтобы пробурить взрывные скважины на разбитых профилях, рабочие сейсмобригады, чтобы размотать на этих профилях сейсмические косы с сейсмоприемниками, взрывники, чтобы произвести взрывы в пробуренных скважинах и т.д. Все, кроме оператора с/п и его помощников, живут в домике, где находится сейсмическая аппаратура или просто сейсмостанция.

Современная сейсмостанция (СС) – это сейсмический суперкомпьютер, стоимостью в несколько миллионов $. Размерность современных СС достигает 1000 и более каналов, а это означает возможность одновременной регистрации сейсмических волн от 1000 и более сейсмоприемников. Оператор с/п , который сидит за этим суперкомпьютером – это главное действующее лицо сейсмопартии, это ВСЁ сейсмической партии. Он определяет глубину сейсмических скважин и величину тротиловых зарядов, погружаемых в них. От его профессионального мастерства зависит качество регистрируемого сейсмического материала: конечной продукции сейсмической партии. Это он управляет сейсмическим взрывом, после которого сейсмические волны от взрыва, устремляются в толщи земли, до глубины 5 и более км., чтобы отразившись от геологических границ, принести наверх сообщение о нефтяных и газовых месторождениях. Зарегистрированные сейсмические волны, записываются на сейсмические катриджи и отправляются в обрабатывающие и интерпретирующие центры, как правило, в Москву, в Париж, Лондон или Хьюстон, если работы ведутся зарубежными компаниями.

Результаты современной интерпретации 3D полевых, сейсмических наблюдений, потрясают воображение. Современные системы интерпретации, позволяют пользователю не только заглянуть в любую точку заснятого куба, но и дают возможность проиграть историю его стратиграфического и геолого-тектонического формирования, за период времени, измеряемый миллионами лет. Именно на этапе интерпретации, решается вопрос о заложении буровых скважин, которые и только они, являются последней инстанцией, в этом тяжелом и длинном пути открытия, всех нефтяных и газовых месторождений. И только оператор с/п, вместе со всем полевым отрядом, начинает этот путь.

Но Ты, еще только его помощник, и пройдут еще годы и годы тяжелой, заполярной, полевой работы, прежде чем Ты займешь место оператора сейсмической партии и откроешь очередное заполярное Тазовское нефтяное или газовое месторождение. Прежде, чем сможешь задать этот сакраментальный вопрос следующему поколению : “А слабо открыть …

С любовью, Гайрат Махмудходжаев. gmaxinter@ mail.ru

Прошло три года. Я сижу в сейсмическом балке в тундре, в 50 км. от заполярного поселка Тазовское, что расположен в устье Тазовской губы, которая в свою очередь, впадает в Великий Ледовитый Океан, и мы отстреливаем сейсмический профиль. Сейсмический балок – это такой домик на железных санях, который передвигается трактором по сейсмическому профилю, по мере его отстрела. Соответственно, есть балок-сейсмостанция, балок взрывников, трактористов и т.д. А сейсмический профиль – это линия на местности, вдоль которой ведутся сейсмические наблюдения. В моем балке, находится сейсмостанция, которая записывает с помощью сейсмоприёмников, упругие колебания, возбуждаемые от взрывов во взрывных скважинах, а я управляю сейсмостанцией и всеми работами на профиле…

В моем балке, есть двое нар: для меня и моего помощника. Уже глубокая ночь, но я не сплю. Я сижу в балке и жду погоды – не у моря, конечно, а у тундры. Нужно уловить момент, когда стихнет ветер, который дует здесь напропалую 24 часа в сутки и позволит мне зарегистрировать сейсмограмму без мешающих ветровых помех. На профиле уже все давно готово для принятия взрыва: размотана сейсмокоса, установлены и проверены сейсмоприемники, в пробуренные скважины опущены заряды, не спят взрывники. Нужно будет только перед самым взрывом заглушить трактора, которые здесь молотят круглые сутки. Я сижу перед прибитым к стенке балка самодельным столом, а около меня на нижних нарах храпит мой помощник – Лёва Кузнецов, молодой специалист из Томского Университета, который может часами рассказывать о своей жене – Лёлечке и дочурке, которых он оставил в Томске. За стенкой балка свистит пронзительный ветер и 40 или 50, это уже без разницы, по Цельсию, с минусом, естественно . Но в балке – тепло. И это тепло обеспечивает нам – это удивительное творение человеческой мысли – чугунная буржуйка, которую мы кочегарим круглые сутки. На моей головой горит маленькая электрическая лампочка, которая питается от одного из аккумуляторов, которые стоят кругом на полу и обеспечивают энергией работу сейсмостанции. Глубокая ночь и меня против воли клонит ко сну. Передо мной на столе – стопка журналов и газет, привезенных накануне оленями. Этими добрыми безропотными животными, которые полностью посвятили нам свою жизнь и самих себя без остатка Свою мохнатую шкуру они отдают на ненецкую малицу и чуни, свой быстрый бег – на перевозку людей и грузов, а свое мясо – свою плоть – на вкусное варево для нас. Из привезенной стопки я беру “Огонёк”. Листаю. Вот разворот. И я уже не могу оторвать глаз. На глянцевых страницах изображена сцена из балета “Пламя Парижа” в постановке Большого и исполнители главных партий и мне улыбается и только мне – девушка с Московским номером Б-9-80-11.

Я знал свою миссию – миссию первого Заполярного оператора СС. Миссию– открыть для Родины первое Заполярное месторождение. И я был готов как Данко вырвать из груди свое сердце, чтобы осветить людям путь к этому месторождению. И я был зомбирован для этого всей предыдущей жизнью Я был зомби. Не ради этого отказался от от комфортабельных постелей московских девочек
Устраивали свои Дельфийские игры на слабо как то – бегали из балка СС-станции 500м до балка взрывников при 40С ниже нуля или же купались в озере.

Se lya vi!




Начало работ на Заполярном профиле, потребовало от нас,  внести серьёзные коррективы в привычную схему работ на сейсмическом профиле. При первом включении моей ПСС-ки, её осциллографные зайчики, сразу же сказали, что наша приемная линия, полностью отдалась во власть Заполярному ветру и ей не будет никакого дела до слабых и немощных, но желанных глубинных отражений. Все отчаянные попытки и ухищрения, ни к чему кардинальному не привели и мы сдались, подчинились воле стихии.

Незамысловатая житейская мудрость гласит, что у всякого начала, есть конец. Следуя этой нехитрой мудрости, мы обнаружили у  Заполярной стихии, есть два окошка, когда она ослабевала и затихала, и нам пришлось вписываться в эти окошка. Однако не обошлось без казусов. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое: на 3 часа ночи, местного времени. С дневным временем, всё было, более или менее, ясно, а вот с ночным – не очень. В сейсмобригаде нашего полевого отряда, были  молодые девушки. Они затихали и залезали в свои девичьи спальники после полуночи. Но вот 3 часа ночи. Сладкий девичий сон, а надо прощаться с героями  девичьих снов, вылезать из теплого, уютного мехового спальника, и выходить в 40 градусную, зимнюю, Заполярную ночь. А там, во всю тарахтят наши трактора-работяги, готовые превратить  мощными прожекторами, любую тёмную, Заполярную ночь, в яркий синтетический Заполярный день.

Ночным бдением занимался я сам, никому не доверяя его, потому что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог оценить уровень помех. Я сижу в своём полутёмном балке. Включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников и начинаю подготовку к регистрации очередной сейсмограммы, к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра. Взрывники, с заряженными и залитыми скважинами, на связи, ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму.

Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть, посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев, из-за лентопротяжки. Ну, с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. Вот, уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным, равномерным тарахтеньем мощных, тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива, Флёра с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол, сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих . фигурок. Проходит 1 час. Без изменений! Наконец, приходит Флёра и потупясь, и смущенно говорит: ”Девочки не хотят выходить. -“Что?!”- Не понял я. – “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! Я дам досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! ”

Мы с Лёвушкой, вышли и собрали  приёмную линию. На это, у нас ушло два с лишним часа. Потом  переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. Но в это время  поднялся ветер, и теперь надо было ждать, пока Заполярная позёмка не укроет надёжно плотным саваном, нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но вот, в наш балок, начали заглядывать выспавшиеся, отдохнувшие девушки и мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.

Я любил, берёг своих девочек и прощал им маленькие капризы. Мне всегда было больно и стыдно перед своими девочками… Было больно и стыдно смотреть на них… Когда они, в глухую 40-ка градусную . Заполярную ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтались в снегу и ползали на своих девичьих животах, чтобы смотать и размотать, непосильные для них сейсмические косы с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за нас – за мужиков… Перед этими молодыми, женскими созданиями, которых сама природа создала, чтобы любить нас – мужиков, дарить свою любовь, и рожать детей … А мы… А я… А что мы делаем с ними… Когда, уж совсем было невмоготу от этого стыда и греха, я бормотал под нос, или русское: “такова жизнь” или французское “Se lya vi”, и прятался в своём балке.




22. Босиком по тундре.





В производственной суете и напряжении, незаметно подкрался Новый, 1960-ый год. В декабре, мы немного прибавили и довели свою производительность до 30 с лишним км. Мы продолжали стрелять по двухточечной системе: два пункта взрыва и приёмная линия посередине. При зарядах до 50 кг, нам удавалось получать материал удовлетворительного качества. Мы могли бы значительно увеличить свою производительность, если бы не было проблем с бурением и с погодой, вернее, с ветром и микросейсмами. В январе, мы продолжаем наращивать темпы работ и приближаемся к 50 км, но, главное сейчас, для нас, были уже не километры. Главное, теперь было то, что мы взяли след и  шли по следу. Наш мозговой центр: Зина с Аркадием, на одном из наших последнем, отстрелянном, широтном профиле, по опорным отражающим горизонтам, в мезо-кайнозойской толще, выделили структурный перегиб, с амплитудой порядка 50-60 метров. И у нас у всех ёкнуло в груди. А вдруг! А вдруг, мы вышли на структуру! А вдруг, мы подсекли вожделенную и желанную структуру! Больше мы ни о чём думать не могли. Нам, тотчас же, перекроили намеченную схему отстрела профилей, чтобы детализовать площадь в районе выявленного перегиба, и попытаться однозначно определить природу этого перегиба. Конечно, мы сразу же начали прикидывать все возможные варианты.

Структурный нос, на фоне общего спокойного регионального погружения, был самым простым и тривиальным вариантом. Периферийная часть какой-нибудь мега структуры – был следующий популярный вариант. Скоростная неоднородность, в поверхностной толще вечной мерзлоты, тоже имела право на существование. Но для нас желанным был только один вариант: положительная структура третьего порядка, с амплитудой, порядка 150 м. Именно с такими геологическими структурами, связано подавляющее большинство, открытых сегодня в мире, месторождений УВ. И нам нужна была такая структура. Будет ли это углеводородная структура или пустышка, могло ответить только последующее, глубокое бурение. Но сейчас нам нужна только одна структура – одна структура на нас, на всех и за ценой мы не постоим И мы были готовы бежать босиком по Заполярной тундре, чтобы найти эту структуру.




04. Два сапога.





18 июня, а у нас за душой, нет ни единого отстрелянного речного километра. Партии грозит полный провал и всё идет к административной разборке в экспедиции. Но нам дают ещё последний шанс проявить себя и приготовили для нас речной профиль, в одной из проток Оби. Мы опять на том же пирсе. Наш энтузиазм на нуле, и мы без лишних слов заходим на наши плав-средства и, не ожидая ничего путного, отправляемся на приготовленный профиль. Начинаем стрелять. Первый взрыв, первая сейсмограмма и мы – в недоумении…. Сенсация или артефакт… Известно, что при проектировании сейсмических, всегда используют или иную геологическую модель, под которой понимается вся геолого-геофизическая информация, которая получена в данный момент о районе работ. К такой информации, относятся все предыдущие геофизические работы и, в первую очередь сейсмические работы, а также геофизические исследования или каротаж, выполненный в ближайшей опорной, глубокой скважине. Назначением сейсмического каротажа, в частности, является привязка, наблюдаемых сейсмических отражений к тем или другим, геологическим границам. Минимальной информацией, которой при этом должна обладать геологическая модель, являются сведения о глубине кристаллического фундамента в районе работ. Важность этой информации вызвано тем, что геологические структуры, в которых образуются или куда мигрируют углеводороды, связаны с мезозойской осадочной толщей, которая залегает на палеозоском кристаллическом фундаменте, в котором априори исключено наличие УВ.

Ближайшая глубокая скважина –Берёзовская опорная глубокая скважина, которая вскрыла кристаллический фундамент и из которой в 1953 году произошёл аварийный выброс газа, располагалась на расстоянии порядка 500 км, а площади, построенную на основе имеющейся информации.
Но модель, которую мы имели на руках, на основе данных в гео-фондах Тюмени и Салехарда, умещалась в короткой реплике : “ Глубина фундамента в районе Салехарда составляет ~ 700-1000м ”, а отражения, которое мы зарегистрировали на первых сейсмограммах, однозначно были связаны с отражающей границей, вблизи фундамента или с самим фундаментом на глубине, порядка 300 метров.
Краев, с апломбом бывшего комсомольского вожака, сразу же обвинил меня и мою старушку станцию, в регистрации аппаратурных фантомов. Но, в конце концов, мы разобрались. Станция и я были реабилитированы. А это было уже что-то новое в геологии Ямала и мы с Краевым сразу почувствовали свою значимость и воспрянули духом.
Разобравшись с палеозойским фундаментом, мы начинаем бороться с плоской волной-помехой, которую мы регистрируем в области первых вступлений, которая оказалась головной волной, от кровли палеозоя и которая настойчиво вылезала на всех наших сейсмограммах, начиная с трехсот метров. Никакие технические приемы в каналах приема и возбуждения, нам не помогали и было ясно, что нам нужны методические приемы: изменять методику наблюдений и переходить на сокращенный 250-ти метровый интервал наблюдений и одноточечную систему отстрела. Это означало отступление от проекта и необходимость согласования с экспедицией. Мы “на коленках” переписываем проект, в котором уже очень мало остаётся от его первоначального варианта. Запрашиваем экспедицию и ждем.

Стоит короткое Полярное лето. Над головой, почти в зените, 24 часа висит в знойном мареве солнце, и не располагает нас к суете, а наш излишний энтузиазм мы отдаём нашему полевому общепиту, расположенному на нашем плашкоуте, разделённом перегородками на отдельные каюты и превращённому в полевое общежитие.
Мы питаемся по высшему разряду. Рыба. Грибы. Тушенка с всемирным брендом “ Великая Китайская Стена,” соперничают за места в наших желудках. Мы наращиваем свои килограммы… но, к сожалению, не километры.
Мы продолжаем ждать сообщений из экспедиции. Волков учит Анечку премудростям радиодела и жизни, а Краев отдался своему новому хобби:  денно и нощно вялит, приобретённых на берегу, муксунов на капитанском мостике нашего многофункционального “Ак. Заварицкого”, который был в нашей партии и буксиром, и камералкой, и ещё бог знает чем. Муксуны на капитанском мостике истекают своим тягучим янтарным жиром и источают умопомрачительный аромат, способный кого угодно свести с ума. И Аркадий, не щадя живота, защищает их от алчных посягательств многочисленных любителей закусить свежей строганиной. Мы ждем – день- лва –три…

Прошло уже половина календарного времени проектных летних работ, а у нас с Гулькин нос отработанных км.. Ветра в протоке почти нет. Стоит идеальная погода для речных работ. Аркадий с Зиной с продолжают сушить муксуны. Волков продолжает настойчиво обхаживает Анечку. А мы продолжаем ждать решение экспедиции и изнываем от безделья и жары, а наши летние работы плавно переходят в уже надоевший и утомительный пикник на Обской протоке.
Я не выдерживаю первый. Я хорошо понимаю, что за этот пикник я буду отвечать первый. Об этом мне доходчиво объяснили ещё в Тюмени, когда назначали меня оператором. Я давлю на Краева, тот на Волкова и тот, в конце концов, сдаётся и сдаёт партию в наши руки.

Краев был не только бывший комсомольский функционер. Он был ещё умница от природы.. Мне нужно было ограждение от Волкова. И Краев был идеальный случай для этого. Я не мог и не хотел участвовать в партийных политических разборках. Я был и рабочим механизмом в партии, и должен был исполнять в ней роль метронома. И в этой, полуживой партии, я не должен был допускать ни больших, ни малых оплошностей Краев постепенно и умело изолировал Волкова от меня. Он стал буфером между мной и Волковым. Конечно, сказался его опыт работы на посту секретаря комсомольской организации Свердловского Горного. Он был типичным партийным функционером, но с незаурядным аналитическим умом. Он никогда не лез на рожон и всё тщательно просчитывал. Он просчитается только один раз и нелепо, но это, уже много лет позже…..
Мы идеально подходили друг для друга. Мы были близнецы и по возрасту, и по образованию, и по своим взглядам на жизнь. Мы понимали друг друга с полу слова. Мы были  – два сапога пара. Возможно, с той лишь только разницей, что Аркадий был политиком, наверное, с пелёнок, а я скорее – бойцом с того же возраста. Аркадий вступил в партию ещё в институте, в середине пятидесятых, Когда многим в стране уже стало ясно, что КПСС не несёт никаких светлых идеалов, а это просто партия власти и карьеристов. Но он держал нос по ветру и тотчас вернул партбилет в 90-х, когда партия потеряла власть. Он хотел делить с партией её дивиденды, но отнюдь не её проблемы.
Мы сокращаем взрывной интервал и переходим на одноточечную методику со взрывами в центре приемной линии и устремляемся вперёд…Партия сразу ожила. Все почувствовали вкус работы, значимость своих трудов и заодно и свою значимость. Ведь в каждом из нас, и в ИТР и в рабочих, несмотря на присущий нам изначальный материализм и алчность, всё-таки в глубине, лежало затаённое желание чувствовать себя первооткрывателем Ямальских недр. Но устремляться нам особенно было некуда. Эти Обские протоки могли свести с ума самого флегматичного оператора. Их коварство не знало предела. Они либо запирали себя от нас своими мелями сразу на входе, либо впускали нас, а затем сажали на мели и пытались удержать на них навечно. Каждая посадка на мель нашей самоходной баржи, где стояла наша станция, был для меня страшный стресс. Все наши последующие многочисленные попытки сняться с этой мели превращались для меня в кошмарный сон наяву. При каждой такой попытке коса приемной лини, оказывалась в страшной близости от кормы самоходки и в любой момент могла быть затянута под неё и намотана на винт. А это означало бы полное прекращение наших работ на неопределённый срок. Длина этих проток не превышала 5-7 км., и мы не могли на них разогнаться и добиться более или менее нормального темпа работ. К тому же их ширина была явно недостаточна для маневрирования в них с нашими громоздкими гидромониторами
Конечно, ещё сказывалось и ограниченность наших тягловых сил. У нас был только один буксирный катер – 150-ти сильный катер типа “Ярославец”, который был задействован для перестановки наших гидромониторов с пикета на пикет. Больше буксирных катеров в партии не было, и когда на нем отправлялись в Салехард за продуктами, работы просто прекращались на 2 и более дней. К тому же, речные волки этого катера время от времени вносили серьезный переполох в нашу и без того хлопотливую жизнь своими нестандартными действиями – как то – наматывали трос на винт этого единственного нашего буксира или придумывали что-нибудь ещё. Ну и наконец, банный день или массовый алкогольный пикник до посинения и одурения, явно не прибавлял нам количество отстрелянных речных километров и не способствовал выполнению нашего проектного задания, которое, даже страшно подумать, было рассчитано из средней производительности многолетних, укомплектованных и оснащенных Березовских партий, и с бурением не в мерзлоте, как, в основном, приходилось нам, а в обычных породах.