Преждевременная кончина





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя осточертевшие за зиму полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющемуся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей. Мы стоим, и нам не верится, что это конец! Конец Заполярной зиме, с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидишь в балке, не рискуя выйти из него, ни без надобности, ни по надобности.

Continue reading Преждевременная кончина

Сюрреализм.




Мы двигались по профилю, прямому, как стрела. Без преград. На нашем пути, не было ни оврагов, ни рек, ни коварных, топких болот. Снега было еще немного и он лежал плотным, твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока находились в балке. За пределами балка, мы расплывались и  терялись. Мы теряли самих себя. Не знали, кто мы и где. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли  будущее. Мы теряли своё я. Вокруг всё было белым – бело.

Continue reading Сюрреализм.

Новая волна




Я не торжествовал. Волков, был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел побеждать весь мир, а не Волкова. И у меня всё было рассчитано с самого начала, я не мог промахнуться. Буксировка балков на мягком буксире, являлась грубым нарушением техники безопасности, с которой в экспедиции и в ТГУ не любили шутить, а всё остальное, было только делом элементарной техники. Мало того, мне было по – человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом. Но Краев его не оставил – и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу, в нашей, ещё совсем не окрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы, ведь для меня он, по прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с какого-то балка, стоявшего на базе, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева – кто знает, сколько ещё лет, рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки, Западно-Сибирскими с/п. Но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой – радисткой Аней, покидает Тазовск. А мы! А мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку будущего газового Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки, через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. Мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить волоком балки на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали  полевые работы. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно, двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКЭ. За каждым нашим движением и шагом теперь смотрели, по крайней мере, сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.



Хлеба и крови





Вечером, мы опять собрались в своём конференц-зале. В зале был полный аншлаг. Сидячих мест не было и люди стояли. Все понимали – грядут перемены и все хотели быть непосредственными участниками этих исторических событий. Да и потом, в этой серой однообразной повседневной заполярной жизни, люди просто жаждали зрелища и … крови. Появился Хамуев. Не один, а с представителем Тазовского Райкома партии.

Continue reading Хлеба и крови

Не Копенгаген





Конец октября. В Тазовске, жуткие для начала зимы, 40-ка градусные морозы и, наконец, появляется наша сладкая парочка – Краевы. Похоже, им надоело бить баклуши в Салехарде, а может, просто испугались, что чего доброго, полевой сезон пройдет без них. Мне немного полегчало. Общение с ними было бальзамом, для моей, уже слегка истерзанной, души. Но им сейчас и ни до меня, и ни до моих проблем, и ни до наших работ. Им нужно, прежде всего, найти себе место для ночлега. Я было предложил им приютить их у себя в балке, но Зина наотрез отказалась. И они спешно превратились в штукатуров и плотников и бросились, вместе с приданными им двумя строителями, спешно доделывать, выделенную им квартиру, в недостроенном щитовом доме. А напряжение растет. И не только во мне, но и вокруг меня.

Continue reading Не Копенгаген

Волчья яма





“Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей”, а Тазовская тундра вовсю, стала спешно покрываться снежным покровом. Мы с Юрой, сняли все положенные перед началом работ аппаратурные ленты, проверили и отбраковали сейсмоприемники, половина из которых, после летних речных работ, пришла в негодность. Наконец, мы отстреляли очень важную идентичность каналов сейсмостанции, которая нужна, чтобы продемонстрировать, что все каналы нашей ПСС-ки, работают одинаково и не пишут лишнего. А моей сладкой парочки – Краевых всё нет и нет. После летних работ я очень подружился с ними и мне сейчас очень не хватало их здесь.

Continue reading Волчья яма

Маэстро





Дорога, по которой я шагаю, постепенно поднимается и плавно переходит со второй, надпойменной террасы на последнюю – третью. И вот уже виден остов, законсервированной Тазовской буровой и ажурная конструкция антенны радиостанции . Квадратная конструкция антенны установлена на высокой мачте, которая прочно удерживается на земле, с помощью нескольких растяжек. Рядом с мачтой антенны, расположен щитовой дом – контора бывшей Тазовской экспедиции глубокого бурения. Тазовская глубокая скважина, была запроектирована, как опорная, но то ли вместо её пробурили  дублера на 500м, то ли она, как и положено  было здесь, закончилась аварией на 500м, никто толком сказать не мог.

Continue reading Маэстро

96 градусов.




Далее идёт бытовуха. Баня. Хозмаг. А вот и Рыбкооповский Сельпо, с его неиссякаемыми, круглогодичными запасами напитка, всех времен и всех народов: чистейшим 96-ти градусным спиртом. Здесь может кончиться всё: и мыло, и спички и даже соль, но только не этот напиток. Потому что, тогда в посёлке, наступит конец света. Здесь замрёт всё.

Continue reading 96 градусов.

Не напрягайся и не траться.




И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа, остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек, а слева, тянется лента Таза, с причаленными к берегу или к импровизированным причалам, большими и малыми судами. Изредка, навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже август и зима стучит в окно. Все одеты по – зимнему, в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую, надпойменную террасу.

Continue reading Не напрягайся и не траться.

В объятиях Аннушки




Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер, для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск. Пахнет приторно – сладким, авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом, жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда более неудобное и жесткое место – место оператора, первой в стране, Заполярной сейсмической партии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки, на проплывающие под нами озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли.”

Continue reading В объятиях Аннушки