Преждевременная кончина





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя осточертевшие за зиму полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющемуся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей. Мы стоим, и нам не верится, что это конец! Конец Заполярной зиме, с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидишь в балке, не рискуя выйти из него, ни без надобности, ни по надобности . Мы стоим, мы не работаем. Накануне, у нас кончилась взрывчатка. Вот, вот должен появиться трактор с грузом взрывчатки. Вот он! Ещё немного и я снова начну оставлять за собой километры отстрелянных сейсмических профилей, и снова продолжу свою борьбу с этой упрямой структурой, которая, совсем как юная дева, не желает отдаться нам в руки и предстать перед нами во всей своёй первозданной красе. Но что это!? А где же взрывчатка? Ко мне подходит тракторист и передает мне записку. Я знаю, что в ней! -“Работы прекратить! Начать перебазировку отряда на базу! Краев” Из меня как будто вытащили становой хребет и я сразу обмяк. С начала полевых работ я жил под непрерывный аккомпанемент команд: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!” Именно, под аккомпанемент моих команд, партия жила и шаг за шагом двигалась вперёд, к выполнению своих задач, несмотря на все препятствия, стоявшие на нашем пути. А что теперь?

Вот и традиционный, прощальный салют, по случаю окончания полевого сезона.  Я стою перед своим отрядом, почти 30 человек. Вот они – все такие разные. Но всех их сюда, на край земли, загнала безжалостная судьба в поисках заработка. Вот они стоят передо мной. Молодые и немолодые. Красивые и не красивые. Испитые и не очень. Работящие и забулдыги. Совестливые и без совести. Толковые и бестолковые. Но сейчас все они – мои родные, мои самые близкие люди на земле, Мои братья по крови и по оружию, потому что мы все вместе, бок о бок, рука об руку, проделали этот сумасшедший Заполярный путь, длиной в 220 погонных,сейсмических километров. Они знают это, и они стоят гордые за себя и друг за друга. Они стоят и, все как один, внимательно смотрят на меня – на 24 -летнего парня и ждут услышать нужные им слова .

-“Друзья мои,” – начал я. -“Мы прошли вместе трудный путь! Но я верю, что мы его прошли не зря! А когда здесь ударит фонтан газа, люди вспомнят о нас и скажут нам своё спасибо!” И в этом Заполярном зимнем сезоне звучат мои последние команды :– “Приготовиться! Внимание! Огонь!”   В воздух взлетает столб снега с грязью. Летят обломки ящика из под взрывчатки. Мы все дружно кричим:-” Ура! Ура! Ура! “В воздух летят наши шапки. Мы все стоим счастливые. Мы победили эту суровую Заполярную тундру, а заодно и самих себя. Я сказал пророческие слова про фонтан газа. А всё прочее: так это была обычная красивая ложь или туфта. Сердца людей в этот момент хотели услышать слова благодарности , и я пообещал им её, от имени потомков.

А почему все таки туфта?! Так ведь известно, что людская память и благодарность – это вещи тонкие. Полевой сезон окончен. Но вожделенная структура, так до конца, нам и не отдалась. Она виляла своей юго-восточной периклиналью, до самого последнего момента, совсем как уличная красотка виляет своим задом. То она ускользала от нас в одну сторону, то в другую, то начинала опускаться вниз и манила нас за собой. А мы потирали руки и считали, что она уже – наша! Но затем она возвращалась обратно, и мы оставались с носом. Нам не хватало каких – то 30-40 метров погружения, её юго-восточной периклинали, чтобы выложить её на стол Зап. Сибирским геофизикам и сказать: – “Смотрите, какую Заполярную кралю мы отхватили!”

Её размеры уже достигли 100-120 квадратных км, а амплитуда северо-западного борта приближалась к 80 м. Это была в этот момент – самая крупная структура на севере Зап. Сибири. Доразведку этой злосчастной периклинали мы отложили на будущий год. Краев, конечно, поспешил с окончанием работ. Мы могли, как минимум, отстрелять ещё километров 20! Но, не имея опыта зимних полевых работ,ему было трудно принять решение, и он просто решил не рисковать. Смешно! Ведь, вся наша полевая работа – это сплошной каждодневный риск. Я отдаю последние команды, залезаю в трактор и начинаю перебазировку отряда на базу. Все! Конец полевых работ! Конец сезона! Нет, для меня, это была его преждевременная кончина.

Я залезаю в трактор на своё любимое место, слева от тракториста. В тот самый угол, где я совсем недавно так яростно сражался за свою драгоценную жизнь. Не в этом углу и не этом тракторе, конечно! Соединяю руки в замок, засовываю их между коленок и предаюсь своим невесёлым мыслям, о своём ближайшем будущем. Я еду в Тазовск, на базу партии, с её замёрзших кучами помоек и бегающими среди них стаями голодных, полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами. Я покидаю “Город Солнца.”  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца.” Наш полевой отряд или наше мобильное поселение, было нашим “Городом Солнца.”

“А что хихикать то?” – Да, у нас не было тёплых туалетов, а всё остальное – так один к одному! Не было “праздных негодяев и тунеядцев” , не было мордобоя и насильников. Был “сухой закон”. Ну, не было заморских фруктов и бананов, зато в отношении осетрины, строганины и икры, мы были впереди планеты всей! Не было ни ксенофобий, ни русофобий и вообще, никаких фобий! И, наконец, я, начальник отряда – был верховным правителем или олигархом этого “Города Солнца.”  Это всё осталось позади! Теперь в Тазовске, до начала летних полевых работ, мы все будем обычными Тазовскими поселенцами и будем жить среди пьяных разборок и мордобоя!

Я сижу в тракторе на своём любимом месте: слева от тракториста. Мне порой кажется, что в тракторах я езжу уже с пеленок. Хотя, конечно, моя тракторная жизнь началась только в Хантах. Но, по настоящему, только здесь, в Тазовской тундре. И этим делом мне здесь приходилось заниматься вопреки моему желанию, но по жестокой нужде.
А где теперь будет мое место, на этой вонючей базе партии в Тазовске, с её Эверестами замёрзших помоек и экскрементов, и голодными стаями полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами.
Она виляла своей юго-восточной периклиналью до самого последнего момент. Она то задирала её вверх и говорила нам. ‘Я – не объект Ваших поисков. Я – просто нос или структурный выступ на борту регионального подъёма! ” То вдруг она начинала потихоньку опускаться, как бы приглашая нас следовать за ней и говоря нам – “ Я и есть та структура 3-го порядка, перспективная на УВ, которую Вы ищете.” Ах! Как нам не хватает этих проклятых Заполярные 40-50-ти градусных морозов с их сногсшибательными и вьюгами! Но нет! Их их уже нет и в помине!

Поэтому, имея хотя и сугубо предварительную, структурную карту северной периклинали, выявленного поднятия, полученную в результате работ в зимнем сезоне 1959/60 г., мы считали своим долгом заложить скважину не в п. Тазовском, как это предлагалось экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него.
Предлагаемая нами точка (мыс Мамеевский) попадала в контур наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. Препирательства с экспедицией продолжались по радио около месяца. Благодаря поддержке Г.Д. Суркова, победила наша точка зрения. И вот результаты второго зимнего сезона подтвердили, что точка
для бурения скважины Р-1 оказалась, действительно, в присводной части Тазовского поднятия и вероятность подсечения скважиной залежей нефти и газа, если они есть, становилась значительной.
Операторская работа на Заполярном профиле имеет свои отличительные Заполярные особенности. Здесь нет того ритма работы, который присущ южным партиям. Здесь мне нужно сделать в лучшем случае 4 сейсмограммы за сутки. И кажется, что всё остальное время, я могу валяться на своих операторских нарах и слушать в свободном доступе томные и зовущие голоса Западных див, или листать, привезенный оленями, последний глянец.

Увы, здесь всё с точностью до наоборот! Я здесь в напряжении, все 24 часа. В лучшем случае, могу спать только урывками. Ночью мне, естественно, не до сна, потому что, именно на это время суток, в основном, приходятся те короткие интервалы затишья, которые позволяют нам зарегистрировать качественные сейсмограммы, с минимальным уровнем ветровых помех. А днём! Днем я должен быть готов поймать затишье, если оно  наступит. И вообще день на профиле – это есть рабочий день и у людей всегда возникают вопросы, которые требуют моего участия.

Вообще Заполярный полевой сейсмоотряд, чем-то напоминает экипаж небольшого судна, а наша месячная вахта – месячное каботажное плавание. За бортом, вернее, за пределами балка – минус 40, с пронизывающим ветром, а каждый балок: маленькая,уютная кают-компания. Днем, Вы можете удалиться от отряда только в пределах видимости балков. Иначе, Вы сразу же теряете ориентировку и шансы возвратиться обратно, в свою уютную и тёплую кают-компанию. Ночью же или в пургу – эта дистанция определяется  светящимися фарами, круглосуточно работающих тракторов. Здесь круглосуточно накалены чугунные буржуйки. И это моя головная боль. Каждый год, зимой, в Западносибирских сейсмических партиях, горят балки и, порой, вместе с их обитателями. Я не забываю об этом ни на секунду. Первый взгляд при входе в любой балок, в окрестность буржуйки: – “Не виднеется ли, предательская баночка с соляркой?” Наказание следует беспощадное – вплоть, до отправки на базу.
Ночным бдением занимался я сам. И  никому не доверял его, хотя бы потому, что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог сказать: можно работать или нет.

Заполярная ночь. Я сижу в своём полутёмном балке. Из батарейной “Родины,” из горлышка заокеанской шансонетки, льётся томное эротическое танго, прерываемое время от времени, мощным всхрапыванием со свистом, моего помощника, моего верного Санчо Панчо – Левы Кузнецова. Мы с Лёвушкой были одного поля ягоды. Мы были заводные до ужаса. Кажется, на спор или на слабо, мы готовы были снять с себя штаны и голыми задницами, сесть, хоть на сковородку с раскалённым маслом. Свои задницы сразу мы насиловать не стали, только потому, что решили проделать это сначала с нашими бесшабашными головами. И мы при первом же удобном случае на слабо, выкинули свои ушанки в ближайший Заполярный сугроб до ближайшего Заполярного лета. Аналогичные процедуры с полушубками и прочей одёжной атрибутикой, мы решили отложить до лета. Не всё сразу! Step by step!

Я включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников, начинаю готовиться зарегистрировать очередную сейсмограмму и к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне, и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра.

Взрывники с заряженными и залитыми скважинами, у меня на связи и ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму,Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев из-за лентопротяжки. Ну с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. И вот уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным равномерным тарахтеньем мощных тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива – Флёра, с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих фигурок. Проходит 1 час. То же самое. Наконец, приходит Флёра и потупись, смущенно говорит: “Девочки не хотят выходить”. Что?! Я не ослышался. Это что “Локаут?! Бунт на корабле?!” Это что, они взяли пример с меня?! Но я не Волков! И я от сейсмокосы их отлучать  не буду! Мало того, я им дам досмотреть их ночные рандеву во сне, с любимыми. Мы с Лёвушкой, действительно, не стали больше тревожить девочек. Собрались и вышли собирать приёмную линию вместо них. На это у нас ушло два с лишним часа. Потом мы переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. И опять у нас на это ушло столько же времени. Но к этому моменту, уже поднялся ветер, который и не дал нам начать работать на новой стоянке. Вообще, прежде чем начать взрывать и регистрировать отражения, мы обычно дожидались, пока Заполярная позёмка не укроет плотным саваном нашу приемную линию, и не сведёт к минимуму, постоянные ветровые помехи. Но вот в  балок начали заглядывать  выспавшиеся и отдохнувшие девушки, а мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.




Сюрреализм.




Мы двигались по профилю, прямому, как стрела. Без преград. На нашем пути, не было ни оврагов, ни рек, ни коварных, топких болот. Снега было еще немного и он лежал плотным, твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока находились в балке. За пределами балка, мы расплывались и  терялись. Мы теряли самих себя. Не знали, кто мы и где. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли  будущее. Мы теряли своё я. Вокруг всё было белым – бело.

Перед нами, лежал проектный прямоугольник Заполярной снежной пустыни, площадью, порядка 20х15 км. Мы должны были отстрелять эту проектную площадь. Мы должны были провести на ней сейсмические исследования и проследить поведение основных, опорных горизонтов на ней. Но мы решали не региональные задачи, и само по себе поведение опорных горизонтов, нас не очень интересовало. Мы решали узкую практическую задачу. Мы были поисковиками. Мы искали геологические структуры, которые могли бы служить природными ловушками для УВ. В частности, мы должны были выяснить, имеются ли на этой площади, локальные положительные структуры третьего порядка и если таковые обнаружатся, то детализовать их и передать под глубокое бурение. Но обнаружение локальной структуры, начинается с обнаружения перегиба, который может указывать на наличие локальной структуры. Именно, с такой целью и был задуман проектный речной профиль по Тазу. Но мы его не сделали. И теперь перед моим полевым отрядом стояли две задачи: найти структурный перегиб и детализовать его. Но прежде всего, мы должны были научиться работать, в этих ещё совсем непривычных и для нас, и для отечественной сейсморазведки, климатических и сейсмогеологических условиях. И начать нам надо было с того, чтобы хотя бы, научиться движению по этой снежной пустыни.

Наши УКБ-2-100 , установленные на шасси мощных Зилов, с подкачивающимися шинами, оказались очередной проектной уткой и сразу же изобразили жалкое зрелище, как только попробовали двигаться по полуметровому, рыхлому, снежному покрову, на своих полуспущенных баллонах. Они, тотчас. были сняты с заводских шасси и установлены на сани. В ноябре, мы с грехом попалам, отстреляли менее 20 км. Не было скважин. Не выдерживали вечной мерзлоты и ломались буровые станки. Всё было новым и непривычным для нас и для обычной немерзлотной сейсморазведки. Но мы с Краевым, были упорными парнями, верили в наше светлое будущее и изо всех сил старались его приблизить. И главное, что мы с полуслова понимали друг друга. И мы изо всех сил, старались помочь друг другу. Я выкладывался на профиле, стараясь максимально увеличить производительность отряда. А Краев делал это на базе. Он провел инвентаризацию всех работ на базе. Он прекратил все строительные работы на базе, часть строительных рабочих  уволил, а остальных, отправил в Салехард, в экспедицию. Теперь, вся база работала только на полевой отряд, только на нас. ”

-“Всё для Победы! Всё для профиля! ” – этот лозунг, теперь незримо развевался на базе Тазовской с/п 59-60.




Новая волна




Я не торжествовал. Волков, был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел побеждать весь мир, а не Волкова. И у меня всё было рассчитано с самого начала, я не мог промахнуться. Буксировка балков на мягком буксире, являлась грубым нарушением техники безопасности, с которой в экспедиции и в ТГУ не любили шутить, а всё остальное, было только делом элементарной техники. Мало того, мне было по – человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом. Но Краев его не оставил – и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу, в нашей, ещё совсем не окрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы, ведь для меня он, по прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с какого-то балка, стоявшего на базе, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева – кто знает, сколько ещё лет, рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки, Западно-Сибирскими с/п. Но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой – радисткой Аней, покидает Тазовск. А мы! А мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку будущего газового Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки, через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. Мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить волоком балки на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали  полевые работы. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно, двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКЭ. За каждым нашим движением и шагом теперь смотрели, по крайней мере, сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.



Хлеба и крови





Вечером, мы опять собрались в своём конференц-зале. В зале был полный аншлаг. Сидячих мест не было и люди стояли. Все понимали – грядут перемены и все хотели быть непосредственными участниками этих исторических событий. Да и потом, в этой серой однообразной повседневной заполярной жизни, люди просто жаждали зрелища и … крови. Появился Хамуев. Не один, а с представителем Тазовского Райкома партии. Волков был коммунистом и номенклатурным работником, и его судьба не могла решаться, без участия местного Райкома. Хамуев был краток. Взяв слово, он сразу объявил: – “Начальник партии, В.И.Волков, не справился со своими обязанностями, провалил подготовку к полевым работам, не нашёл общего языка с коллективом, не выполнил указаний начальника экспедиции, и ввиду полной дискредитации себя как руководителя, приказом по экспедиции, отстраняется от обязанностей начальника партии” . Формулировка была жесткая, но далеко необъективная. Волков, конечно, был бездарь, но не до такой степени. Просто экспедиции надоели наши склоки, и она сделала ставку, на нас с Краевым. А всё остальное было делом техники. И начальником партии, через две недели после своего приезда, становится Краев , который в жизни не видел зимних полевых работ. А через сорок лет, он в своих интернет мемуарах,  выкидывает наше противостояние с Волковым. А его снятие представляет, как прямой результат своих собственных усилий.




Не Копенгаген





Конец октября. В Тазовске, жуткие для начала зимы, 40-ка градусные морозы и, наконец, появляется наша сладкая парочка – Краевы. Похоже, им надоело бить баклуши в Салехарде, а может, просто испугались, что чего доброго, полевой сезон пройдет без них. Мне немного полегчало. Общение с ними было бальзамом, для моей, уже слегка истерзанной, души. Но им сейчас и ни до меня, и ни до моих проблем, и ни до наших работ. Им нужно, прежде всего, найти себе место для ночлега. Я было предложил им приютить их у себя в балке, но Зина наотрез отказалась. И они спешно превратились в штукатуров и плотников и бросились, вместе с приданными им двумя строителями, спешно доделывать, выделенную им квартиру, в недостроенном щитовом доме. А напряжение растет. И не только во мне, но и вокруг меня.

Наш поселок под брендом “Экспедиция,” напоминал цыганский табор. Только вместо шатров, здесь кругом стояли недостроенные, полудостроенные и готовые балки. Под ногами, кругом валялись буровые трубы, всякие железяки, доски, брёвна, возвышались кучи строительного и бытового мусора. И среди всего этого, понуро бродили стаи голодных полуодичавших, местных собак, с какими-то, необычными белыми и голубыми зрачками. Они попадали под ноги озлобленных строительных рабочих, которые со злости пинали их ногами, а заодно проклинали и Тазовск, и свою собачью жизнь.

Держалась достаточно комфортная, -30 температура, с обычным, пронизывающим до костей, северным ветром. А по ночам, над нашим головами, развёртывались потрясающие воображение, сказочные фиолетовые, оранжевые, голубые, коричневые и прочие феери полярных сияний. И каждый, из озлобленных новоприбывших, утешал себя тем, что теперь он хоть не понаслышке, а воочию, познал это северное диво природы.

Волков, был всегда в окружении строительных или других рабочих, которые всегда от него что-то требовали: одни гвозди, другие филёнку, третьи ещё что-то. Но в основном, от него требовали недополученные деньги, которые он им наобещал, прежде, чем привезти их сюда. Они кричали, материли его. А он… А он спокойно стоял под потоком этой разношёрстной брани так, как будто его поливали елеем.

Волков обладал удивительной способностью: не выходить из себя, ни при каких оскорблений в свой адрес. Если к этому прибавить и то, что я ни разу не видел его выпившим и то, что он, в общем то, не засовывал свою пятерню, под первую же попавшуюся юбку, то ему, как начальнику, цены не было бы… если бы…. если бы, он обладал  хоть капелькой организационного таланта и здравого смысла. Вернее, если бы он обладал, хоть капелькой аналитического ума. Он не мог правильно расставит приоритеты, над тем потоком заданий и требований, которые к нему, как к начальнику партии, поступали. Он не мог отличить первостепенное от второстепенного, а второстепенное от третьестепенного и т.д.. И в результате он барахтался и захлёбывался, под потоком невыполненных неотложных, и жизненно важных для партий, дел. На летних речных работах это было не так заметно. Там были не те масштабы. А здесь он сидел на раскалённой сковороде.




Волчья яма





“Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей”, а Тазовская тундра вовсю, стала спешно покрываться снежным покровом. Мы с Юрой, сняли все положенные перед началом работ аппаратурные ленты, проверили и отбраковали сейсмоприемники, половина из которых, после летних речных работ, пришла в негодность. Наконец, мы отстреляли очень важную идентичность каналов сейсмостанции, которая нужна, чтобы продемонстрировать, что все каналы нашей ПСС-ки, работают одинаково и не пишут лишнего. А моей сладкой парочки – Краевых всё нет и нет. После летних работ я очень подружился с ними и мне сейчас очень не хватало их здесь. Это были родственные мне души, с которыми я мог обсуждать не только партийные проблемы, но и простые человеческие проблемы, которые волновали парня, которому вот-вот стукнет не много не мало, а четверть века. Но их всё нет и нет. А они просто бьют баклуши в Салехарде, и вешают всем лапшу на уши, что они всё ещё обрабатывают несчастные 114 км. наших летних профилей и усиленно собирают материал по Тазовску, которого отродясь не было.

Мне их здесь очень не хватает, а мы начинаем опытничать. Водил, как не было, так и нет, и я перестал дёргаться по этому поводу. Вообще, за время работы с Волковым, у меня выработалась своеобразная тактика поведения, которая сводилась к примитивному фразеологизму: – “дают – бери, не дают – не проси!” Такая тактика, охраняла меня от лишних нервных перегрузок, во взаимоотношениях с Владимиром Ивановичем.  Нет! Я, конечно, не смирился с этим и не собирался начать полевой сезон на мягком буксире. Об этом не могло быть и речи. Начать работать на мягком буксире в Заполярье? Да, мои коллеги, Западно Сибирские операторы, просто не поняли бы меня.

Я понял, что дело здесь всё гораздо серьёзнее. Что всё идет к противостоянию, что всё идёт к схватке. Не знаю зачем, но Волков, почему-то решил сломить и подмять меня под себя. И я начал готовиться к схватке – к серьёзной схватке. Я начал рыть Волкову волчью яму. Эту яму, как и настоящую волчью яму, нужно было хорошо замаскировать и затащить туда Волкова. Я начал действовать Я изобразил из себя покорность. Надо было уже начинать опытные работы и я беспрекословно согласился выполнить их на мягком буксире. Это оказалось серьёзным испытанием и для нашего балка, и для нашей станции, да и для нас самих. Для этих опытных работ был выбрано несколько пикетов на пойме Таза, расположенных, как раз, под базой партии. Причем, превышение нашей базы над поймой, составляло, примерно, метров 70-80. Мы начали спуск по склону на пойму, выбирая самые пологие участки. И вот, на одном из таких участков, когда наш трактор спускался по дуге наискосок по склону,  балок пошёл юзом вниз по склону, не обращая никакого внимания на то, куда едет наш трактор. Мы, все сидящие в балке замерли, ожидая наихудшего. Балок набирал скорость и мы, как только балок выбрал бы весь свободный трос, должны были, либо перевернуться, либо, в крайнем случае, упасть на бок. К счастью, в самый последний момент, наш балок левым полозом саней, зацепился за правую гусеницу трактора и остановился.

В пойме мы отстреляли несколько пикетов и убедились в наличии отражений и в возможности их регистрации. Оставалось проделать это всё наверху и мы могли начать отрабатывать наши долгожданные и желанные, проектные профиля. Но, наверху, всё это делать оказалось гораздо сложнее. Оказалось, что ни экспедиционные функционеры, которые проектировали нашу злополучную партию, ни сами лидеры нашей партии, которые готовили её к зимним работам, не представляли себе, о чем собственно говоря, идет речь. А речь шла о том, чтобы обеспечить сейсмический отряд скважинами, для производства взрывных работ, глубиной до 20-ти метров и притом в достаточном количестве. Так вот, когда мы начали опытничать наверху и начали бурить в вечной мерзлоте, то оказалось… Оказалось, что наше know how технология бурения в вечной мерзлоте, с помощью продувки воздуха, оказалась очередным проектным блефом. Наши, обшитые досками, буровые станки УКБ-2-100 на санях, вместе с компрессорами, по меткому выражению Аркадия, напоминали собой бронепоезд, времён гражданской войны, и могли пробурить только 4-5 метров. Потом их прихватывало намертво, либо они ломались до этого.




;

Маэстро





Дорога, по которой я шагаю, постепенно поднимается и плавно переходит со второй, надпойменной террасы на последнюю – третью. И вот уже виден остов, законсервированной Тазовской буровой и ажурная конструкция антенны радиостанции . Квадратная конструкция антенны установлена на высокой мачте, которая прочно удерживается на земле, с помощью нескольких растяжек. Рядом с мачтой антенны, расположен щитовой дом – контора бывшей Тазовской экспедиции глубокого бурения. Тазовская глубокая скважина, была запроектирована, как опорная, но то ли вместо её пробурили  дублера на 500м, то ли она, как и положено  было здесь, закончилась аварией на 500м, никто толком сказать не мог.

Вообще, технический прогресс в этих краях, развивается по  нехитрому сценарию, из четырех действий. Финансируют, начинают, ломают, списывают и консервируют. Причём, в этом сценарии обязательными, были только первое и четвертое действие, а остальные, либо опускались, либо ограничивались просто ремарками. В соответствие, с упомянутым уже выше сценарием, Тазовская скважина, похоже была списана и законсервирована – законсервирована до лучших времен. Вот эти времена и настали. Но они оказались не буровыми, а сейсмическими. И теперь всё это буровое хозяйство и контора, и радиостанция и всё прочее, переходило к нам – к Тазовской с/п 59- 60. “А по какому сценарию будут развиваться события теперь у нас? Ведь мы, и так уже наломали порядком дров, в Салехарде.”

Я по ступенькам поднимаюсь в контору. Вот дверь в радиорубку. За дверью, за столом, на котором стоит гудящая и вся светящаяся, мощная базовая радиостанция, А рядышком сидят Волков с Аней. Они сидят так тесно прижавшись друг к другу, что кажется, что какая-то неведомая гравитационная сила, непреодолимо притянула их друг к другу. Волков был не только любителем клубнички и бездарем – начальником. Он был еще блестящим коротковолновиком. Это поразило меня, ещё во время нашей речной одиссеи, в низовьях Оби. Я у него в рубке, начинается сеанс радиосвязи с экспедицией. Надрывно гудят преобразователи высокого напряжения. Начинает пищать морзянка. Это он начинает работать на ключе нашего партийного ПАРКС, и я уже не могу оторвать от него глаз. Его худощавое, заострённое лицо, начинает преображаться и приобретать необычную для него, одухотворённость. Глаза блестят. Взгляд – сосредоточен. Вот звучат его позывные: – тититатитатитатататититататат….

Я не отрываясь, слушаю эти прерывистые звуки и не свожу с него глаз. Смотрю на его руку, держащую круглую ручку передающего ключа. Я смотрю на сумасшедшую работу его кисти и слушаю бешенный ритм звуков, рождающихся при этом. Я заворожен ими. Выражение его лица постепенно становится отрешенным. Он уже не со мной. Он уже за пределами радиорубки. Он весь в потоке звуков, которые он передает. Потом, он замолкает и, вращением лимба приёмника, настраивается на ответный сигнал. Вот он – татататититатататитититата. И тут начинается сумасшедший диалог с невидимым собеседником в экспедиции, с помощью, бессмысленной для меня, какофонии пищащих звуков. Он хватает листок и начинает на нем быстро, быстро писать, преобразуя этот бешеный, и абсолютно никак не воспринимаемый мной, поток звуков, в такую, нужную для нас, информацию. Волшебник, Кудесник. У него на лбу капельки пота. Сеанс окончен. Я заворожен Я загипнотизирован. Я весь во власти Волкова. И у меня на языке только одно слово – Маэстро.




96 градусов.




Далее идёт бытовуха. Баня. Хозмаг. А вот и Рыбкооповский Сельпо, с его неиссякаемыми, круглогодичными запасами напитка, всех времен и всех народов: чистейшим 96-ти градусным спиртом. Здесь может кончиться всё: и мыло, и спички и даже соль, но только не этот напиток. Потому что, тогда в посёлке, наступит конец света. Здесь замрёт всё. Замрут башенные краны на Тазовской пристани, перестанут дымить коптильные печи Рыбкомбината, перестанут по реке сновать суда, замрет лесопилка, на полдороги встанут трактора, перестанут гудеть генераторы ТЭЦ и кончится электричество. И в посёлке кончится жизнь. Потому что, 96-ти градусный спирт – это тот единственный ресурс, на котором здесь работают все Тазовские человеческие ресурсы.



Не напрягайся и не траться.




И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа, остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек, а слева, тянется лента Таза, с причаленными к берегу или к импровизированным причалам, большими и малыми судами. Изредка, навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже август и зима стучит в окно. Все одеты по – зимнему, в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую, надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него, слева от меня на пригорке, возникает деревянное здание поселковой больницы, с белыми занавесочками в окнах, и с 5-тью местами. Здесь, в поселке не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают,  Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе смертное ложе.




В объятиях Аннушки




Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер, для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск. Пахнет приторно – сладким, авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом, жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда более неудобное и жесткое место – место оператора, первой в стране, Заполярной сейсмической партии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки, на проплывающие под нами озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли.” А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас спасёт?”. Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер и мы падаем вниз!? Куда!? Нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской рабочей лошадки, отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта, а рядом, на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке. Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но, к счастью,  вовремя узнаю, что автобус, который я жду, появится только в следующем тысячелетии.




Преждевременные слухи




На календаре, 10 августа 1959 года. Бурная и страстная птичья любовь, в конце концов, приносит свои ощутимые результаты. Все протоки буквально кишат утиными, гусиными и ещё бог знает, чьими выводками, которые на полных  парах, с двух сторон, отчаянно подрезают курс нашей самоходки. Берега проток покрыты грибным ковром, способным насытить всё земные и неземные цивилизации. Ни шатко, ни валко, а у нас за душой или за спиной, после полуторамесячных сумбурных работ, оказались 114 погонных км. сейсмических профилей, отстрелянных пунктирным профилированием, на маршруте длиной, около 250-ти км. по меридиональным протокам низовья Оби, от Салехарда до п. Пуйко.
Мы установили на этом участке интенсивное погружение отражающего горизонта, залегающего на размытой поверхности фундамента, от 250 до 2400м. Так что, все слухи о нашей преждевременной кончине, оказались явно преждевременными. Хотя стало ясно и то, что наш проектный речной профиль по Тазу, был просто проектным блефом, но все равно, мы немножко приободрились, а экспедиция слегка вздохнула.




32. Полвека спустя.




Самый удаленный объект нефтегазодобывающего управления общества «Газпром добыча Ямбург» – Тазовский участок добычи газа, который расположился в паре километров от п. Газ-Сале.

Его основная и единственная на сегодняшний день задача – добыча газа для нужд 10 тысяч жителей Тазовского района.
В трех километрах от основной базы, голубое топливо извлекается из недр Тазовского месторождения. Первое месторождение Крайнего Севера России, первенец Ямала, было открыто полвека назад. Именно это месторождение поддерживает жизнь двух населенных пунктов района, обеспечивая газоснабжение Тазовского и Газ-Сале.
Сегодня Тазовское месторождение – это один куст газовых скважин. Оцененные запасы углеводородов здесь, насчитывают 100 миллиардов кубических метров. Уникальность месторождения в том, что, кроме газа, здесь есть еще и нефть.

На Тазовском месторождении.

Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: “-Здесь присутствует достаточно огромная газовая шапка, снизу она подстилается нефтяной залежью. На данный момент разработка месторождения идет только в плане газоснабжения поселков. За тридцать с лишним лет, было отобрано, менее 2 % газовой шапки. Из-за особенностей строения месторождения, прежде чем добыть газ, нужно добыть нефть. Поэтому ближайшая перспектива: разработка нефтяной залежи данного месторождения.”
Сегодня, как говорит Сергей Дегтярев, существует план разработки нефтегазового месторождения Тазовское, расписанный на десятилетие вперед:
“Есть лицензионные соглашения, которые регламентируют нашу деятельность. В документе установлены сроки, этапы разработки. В этом году, мы должны утвердить технологическую схему опытно-промышленной разработки. Она будет реализовываться до 2015 года, затем, нужно будет разработать схему освоения месторождения, на полную мощность.”
В перспективе, по планам общества «Газпром Добыча Ямбург», здесь будет пробурено 300 нефтяных скважин. Работу на месторождении найдут две-три сотни специалистов разного профиля.
А пока, здесь трудится всего 20 человек. Этого вполне достаточно, чтобы обеспечивать бесперебойное снабжение газом, двух населенных пунктов.
Каждый сотрудник участка, как говорит начальник, квалифицированный специалист. Причем, в последнее время, коллектив помолодел.
Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
“В последнее время, появляется молодежь, причем, молодежь грамотная. На участке, 70% работников с высшим образованием. В нынешнее время, с применяемым оборудованием и технологиями, без образования не обойтись, опытным путем не угонишься. Надо учиться и учиться.”
Молодой сотрудник тазовского участка добычи газа, Виталий Саньков, работает слесарем по ремонту технологических установок. Он пришел в «Газпром» сразу после института.

Виталий Саньков
Виталий Саньков

Виталий Саньков, слесарь по ремонту технологических установок: “-Конечно, знания, которые получаешь в институте, пригождаются. Но это теория. Больше знаний дает практика и опыт.
Практический опыт бесценен, тем более, что в процесс постоянно вмешивается прогресс.”
Последние несколько лет, тазовский участок по добыче газа, живет в условиях модернизации.
Сергей Дегтярев: “-Начали свою работу с ремонта: отремонтировали шлейф от куста до сборного пункта, затем оборудование сборного пункта газа, трубопровод, клапаны, печи. Часть трубопровода заменили. На следующий год принялись за повышение надежности систем. Была проведена огромная работа, по повышению надежности энергоснабжения, которое теперь осуществляется по двум вводам. Поставили автоматическую дизельную, она сама запускается и обеспечивает электроснабжение.”
Газовое хозяйство – объект повышенной опасности. Поэтому безопасности производства – особое внимание. Сегодня, и на кусте газовых скважин, и на территории участка, установлены камеры видеонаблюдения.
В конце прошлого года, заработала система телемеханики, которая позволяет контролировать процесс добычи газа, не выходя из операторной.

Светлана Панченко
Светлана Панченко

Светлана Панченко, оператор по добыче нефти и газа:
-“Очень интересно наблюдать за скважиной с куста. Раньше, если что-то случилось, приходилось ездить до самой скважины, вызывать бригаду и смотреть, где и что произошло.”
Обновление коснулось и технологического цеха подготовки газа. Здесь, в небольшом помещении, происходит важный процесс снижения давления, со 100 килограммов на входе, до 12-ти на выходе.
До потребителя, газ доходит с еще более меньшим показателем: давление топлива, поступающего в квартиры, равно трем сотым килограмма.
Раньше, корректировать объемы подачи голубого топлива, приходилось вручную, сейчас, этим занимается техника.

Виктор Абрамчук
Виктор Абрамчук

Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
-“Технологический цех подготовки газа. Основные задачи: две ступени редуцирования, понижение давления и подготовка газа к низкотемпературной сепарации. Установлены автоматические клапаны-регуляторы, которые успешно справляются с этой задачей, то есть, ручное управление давлением уже не требуется.”
Сегодня на Тазовском участке настала очередь для улучшения условий труда.

Сергей Дегтярев
Сергей Дегтярев

На территории базы возводится здание под бытовые нужды работников.
Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: -“Планируем провести работу по повышению качества подготовки газа. На данный момент, качество соответствует ГОСТу, но учитывая северные условия, нужен запас, чтобы даже при -60 градусах на улице, газоснабжение осуществлялось стабильно.”
У Тазовского месторождения, по предположениям Сергея Дегтярева, большое будущее. В конце 2012 года здесь в рамках опытно-промышленной разработки, взяли нефть на пробу.
Полученные в результате исследований данные, позволят оценить не только качество продукта, но и его возможные запасы. Пока, балансовые показатели Тазовского месторождения, оцениваются в 300 миллионов тонн нефти.
Правда, извлечь можно будет лишь десятую часть, потом придет очередь промышленного освоения газовых залежей.
Сергей Дегтярев: -“Будущее у месторождения большое, большое будущее у поселков. Будем базироваться в Газ-Сале. Но, я думаю, Тазовский тоже почувствует то развитие, ту мощь, которая здесь будет разворачиваться.”




30. “Город Солнца”.





Я залезаю в трактор, на своё привычное место – слева от тракториста, и трактор, вместе с прицепленным балком сейсмостанции, срывается с места. Я  бросаю взгляд на нашу последнюю стоянку и постепенно погружаюсь в невесёлые думы, о своём ближайшем будущем. Я возвращаюсь на базу партии, в Тазовск, где в замёрзших помойках и экскрементах, роются полудикие голодные лайки-альбиносов, с голубыми и белыми глазами. Я покидаю “Город Солнца ”, которым стал для меня наш полевой отряд в тундре.  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца”, который мы создали своими руками и трудом.

Здесь никто никого не унижал, и ни на кого никто не наезжал. Здесь все были равны и равноправны. В нас,вдруг проснулись тепло и доброта к друг другу. Мы почувствовали любовь и терпимость друг к другу. В этих непростых условиях, мы начали тянуться к друг другу, чтобы скрасить и облегчить суровость  быта. Мы искали поддержку друг у друга и старались согреть друг друга своим теплом – теплом своих человеческих душ. Здесь не было праздных негодяев и тунеядцев. Здесь все были готовы трудиться 24 часа, несмотря ни на что, чтобы победить себя и тундру. И мы все хотели быть причастными к той великой задаче: освоении Арктики, которую поставила перед собой Страна. И здесь, в нашем “Городе Солнца “. я был верховным правителем и гарантом прав, законности и порядка. Но теперь мы возвращаемся в Тазовск. Мы возвращаемся в обычный заполярный посёлок, с его пьяными разборками и мордобоем.




19.Технология.

Начало работ на Заполярном профиле сразу же потребовало от нас внести серьёзные коррективы в привычный распорядок работ на сейсмическом профиле. При первом же включении моей ПСС-ки зайчики осциллографа сразу показало, что , что наша приемная линия полностью находится во власти Заполярного ветра и она не сможет зарегистрировать слабые и немощные, глубинные отражения. Все наши отчаянные попытки и ухищрения ни к чему кардинальному не привели. Однако мы обнаружили, что в Заполярной стихии есть ритм или два окошка, когда она ослабевала и затихала. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое – на 3 часа ночи местного времени. И мы подчинились ритму стихии и вписались. в эти окошки. Мы работали по двух точечной схеме сейсмических наблюдений, когда приёмная линия располагается посредине взрывного интервала, а взрывы производятся в скважинах, расположенных на концах приёмной линии. Длина взрывного интервала или расстояние между взрывными скважинами составляла 1000м, Наша 24-х канальная станция при наблюдениях располагалась посередине этого интервала, к ней подсоединялись две 12-ти канальные сейсмические полукосы длиной по 500м,, сделанные из хлорвинилового провода, а на каждом канале для повышения чувствительности канала и борьбы с ветровыми микросейсмами “сидели” по семь сейсмоприёмников, расположенных через 5м., причём размотка сейсмических полукос и установка сейсмоприёмников на профиле производилась .со специальных саней, буксируемых трактором. Наша сейсмобригада состояла из пяти девушек, сбежавших в поисках более престижного заработка из местного рыбокомбината, на котором работало до 100-ста девушек, завербованные в разных уголках Советского Союза. Руководил сейсмобригадой бывший зек – Василий Губарев. При выполнении наблюдений у станции всё время находились два трактора. Один трактор после отстрела стоянки обеспечивал смотку двух полукос приёмной линии с сейсмоприёмниками, другой сразу же начинал перевозить балок станции на новую стоянку. После этого он возвращался за балком сейсмобригады. А второй трактор после смотки приёмной линии перевозил сейсмобригаду на новую стоянку и начинал размотку приёмной линии. Операции смотки и установки приёмной при нашей Заполярной технологии сейсмических наблюдений являлись предельно сложными и требовали от девушек сейсмобригады, всё время находившихся в непосредственной близости от 15-ти тонной махины С-100, и от трактористов предельной концентрации, поскольку они выполнялись при любой температуре и в любое время Заполярных суток. Малейшая оплошность тракториста в этих условиях могла привести к тому, что под гусеницами его трактора могли оказаться девушки, Но наши трактористы, при всех их слабостях, были высочайшего класса, и за весь полевой сезон у нас, “слава Богу”, не было ни одного чп. Возбуждение сейсмических колебаний в земле мы производили во взрывных скважинах. Согласно нашему проекту для этого мы должны были бурить в вечной мерзлоте скважины глубиной до 20-ти метров и с самого начала опытных работ мы поняли, что это будет одной из головной болью нашей заполярной разведки. Согласно проекту мы должны были использовать почерпнутую из литературы технологию бурения с выносом шлама из скважины воздухом. Наши обшитые досками станки разведочного бурения УКБ-2-100, снятые с шасси ЗИЛов и установленные на санях вместе с компрессорами для продувки воздухом, по меткому выражению Краева, напоминали собой бронепоезд времён гражданской войны, и могли пробурить только 4-5 метров. Потом их прихватывало намертво, либо они ломались до этого и мы сразу отказались от этой воздушной технологии.. Мы были уже в глубоком отчаянии от этого бурового блефа, когда решили попробовать бурение традиционными в Зап. Сибири шнеками. К нашему великому удивлению нам удалось пробурить за 8 часов скважину до 10м. Мы срочно заказали новые шнеки в Салехарде и отныне бурили только ими. Помимо самого бурения другой серьезной проблемой у нас стала проблема укупорки скважин. Укупорка взрывных скважин водой всегда являлась необходимым элементом технологи сейсмических наблюдений Методом Отраженных Волн или просто МОВ Рекомендованные нам наивные попытки укупорки скважин снегом при наших 50-ти килограммовых зарядах, естественно, никакого результата не дали. Прорывом в этом направлении у нас явилась только водовозка с подогревом и автоматическим забором воды. При сейсморазведочных работах в тайге эта проблема не стоит так остро. Там нет вечной мерзлоты и водоносный горизонт залегает высоко и подпирает поверхностные воды. И там основная проблема – как затолкать заряд в насыщенные водой песчаные слои или плывуны. Ну а на болотах, как на болотах, есть только одна проблема – как не утонуть в них, к тому же, все сейсморазведочные работы на настоящих Сибирских болотах всегда являлись бесполезной тратой человеческих ресурсов и расходных материалов. У нашей водовозки были два гофрированных шланга. Один шланг подсоединялся к фильтру воздухозабора трактора и обеспечивал необходимое разрежение внутри корпуса цистерны для набора воды, а другой – для забора воды из проруби и для спуска её в скважину. Скважины бурились двумя буровыми бригадами. Каждая бригада состояла из бур. мастера и двух помощников. У каждой бригады был свой балок, который всегда находился около них, когда они бурили очередную скважину и один трактор на оби бригады. На каждом пикете бурились по две скважины глубиной не мене 10м., а взрывы для повышения качества сейсмического материала производились только в новых скважинах. Как только скважины была пробурена, бригады переезжали на следующий пикет. Все взрывные работы при нашей двух точечной системе наблюдений выполнялись двумя взрывными бригадами, которые состояли из взрывников и их помощников. Взрывники находились во взрывных балках, которые перемещались по профилю по мере его отстрела. Разбивка профилей и привязка их к жёсткой топо-геодезической сети выполнялась топографом с помощником. Они выезжали на профиль по мере надобности на оленях и останавливались в одном из буровых балков. Стандартная величина заряда в условиях нашей вечной мерзлоты равнялась 50 кг, в то время как в обычных породах в Хантах она не превышала 5кг.Такая величина вызывала у взрывников дополнительные трудности, как приготовлении заряда, так и при погружении его на необходимую глубину. Одним из самых уязвимых мест в нашей технологии работ была связь полевого отряда с базой, вернее ее отсутствие. В полевом отряде были две радиостанции типа “Урожай” для передачи отметки моментов взрыва, Обе радиостанции дышали на ладан и я дрожал над ними весь полевой сезон, А связь с базой я поддерживал нарочными, в качестве которых выступали каюры-ненцы на оленьих упряжках, арендованных в Тазовском совхозе. При этом, путешествовать на этих упряжках можно было отважиться только в ненецкой униформе – малице, чуни и пр. Те же самые олени доставляли нам на профиль почту, газеты и журналы, а также продукты. В экстренных случаях, когда кого-то нужно было отправить на базу или срочно заменить сломанную деталь, я использовали трактор, но при этом я всегда сам сопровождал тракториста, в противном случае, он мог спокойно гулять там вместе с трактором не один день. Но самой серьёзной проблемой для меня был выезд полевого отряда для отдыха на базу после месяца работ в тундре, В этом случае после 3-4-х дней непрерывных пьяных разборок, как правило, с мордобоем мне приходилось прилагать отчаянные усилия, чтобы возвратиться на профиль без потерь.. Суточные ритмы погоды в Тазовской тундре в свою очередь серьёзно усложнили мой распорядок операторской работы. У меня уже не было того привычного ритма работ, который я имел во время зимних работ в Хантах. Здесь в наших условиях я мог принять в идеальном случае 8 сейсмограмм за сутки или отстрелять 4 км профиля, что по времени могло, в общей сложности, составить до 14 часов. И казалось, что всё остальное время я могу валяться на втором этаже операторских нар или листать привезенный оленями последний глянец. Увы, здесь было всё наоборот! Я здесь был в напряжении все 24 часа. В лучшем случае я мог спать только урывками. Ночью мне, естественно, было не до сна, потому что именно на это время суток приходились те короткие интервалы затишья, которые позволяли нам зарегистрировать качественные сейсмограммы с минимальным уровнем ветровых помех. А днем я снова должен был поймать желанное затишье, и кроме того, я должен был находиться в контакте со своим рабочими на профиле. И, в первую очередь, с буровиками. Буровики в моём отряде – это были крутые мужики, которые в Зап. Сиб. сейсмопартиях прошли огонь и воду и за лексикой из трёх и более букв в карман не лезли. За день каждая из двух бригад буровиков должна пробурить как минимум три 10-ти метровые скважины. Но бурение каждой скважины шнеками – это 7 часов непрерывных спуск-подъёмных операций с полутораметровыми шнеками на 40-ка градусном морозе с ног до головы в буровом шламе на пронизывающем арктическом ветре при непрерывном натужном ууууууууу ууууууууу ууууууууу и снова уууууууу гудении двигателя бур. станка. Здесь нельзя остановиться и пойти погреться в балок. Колонну шнеков тотчас же прихватит в скважине, и она навечно останется там. Это был передний фронт наших работ и я часами стою с буровиками. Я должен был показать им, что я с ними, что я разделяю их адский труд и своим присутствием подбодрить их. Но иногда, мне, все-таки, с грехом пополам, удаётся отоспаться на профиле – это когда на профиле наступает “конец света“. “Конец света“ наступает невзначай и ничто не предвещает его. Обычный ветер и позёмка начинают постепенно усиливаться. Ветер начинает подвывать и в считанные минуты берёт верхнее ”ля” и достигает силы штормовых баллов, а позёмка начинает свой сумасшедший танец вокруг наших балков, и заодно с ветром отчаянно пытается разнести их в щепки или хотя бы опрокинуть их навзничь Наши балки трещат, а мы, вместе со своими надобностями, сутки .сидим в балках – “ни живы, ни мёртвы”, но вдруг всё также неожиданно кончается, и мы все хором выскакиваем из балков и разбегаемся по своим надобностям в разные стороны обозримой на километры Заполярной тундры.

09. Маэстро.





Дорога, по которой я шагаю, постепенно поднимается и плавно переходит со второй надпойменной террасы на последнюю – третью. И вот уже виден остов законсервированной Тазовской буровой и ажурная конструкция антенны радиостанции . Квадратная конструкция антенны установлена на высокой мачте, которая прочно удерживается на земле с помощью нескольких растяжек. Рядом с мачтой антенны расположен щитовой дом – контора бывшей Тазовской экспедиции глубокого бурения. Тазовская глубокая скважина была запроектирована как опорная, но то ли вместо неё пробурили просто её дублера на 500м, то ли она, как и положено ей было здесь, закончилась аварией на 500м в самом её начале – никто толком сказать не мог. Вообще, технический прогресс в этих краях развивался по нехитрому сценарию из пяти действий. Финансируют, начинают, ломают, списывают и консервируют. Причём, в этом сценарии обязательными были только первое и пятое действие. А остальные либо опускались, либо ограничивались просто ремарками. В соответствие с этим сценарием, Тазовская скважина, похоже, была списана и законсервирована – законсервирована до лучших времен. Вот эти времена и настали. Но они оказались не буровыми – а сейсмическими. И теперь всё это буровое хозяйство – контора, радиостанция и всё прочее переходило к нам, к Тазовской с/п 59-60. “А по какому сценарию будут развиваться события теперь у нас? Ведь мы и так, уже наломали порядком дров в Салехарде!” – Никто пока толком не знал.

Я по ступенькам поднимаюсь в контору. Вот дверь в радиорубку. За дверью за столе, стоит гудящая светящаяся мощная базовая радиостанция, а рядышком сидят Волков с Аней. Они сидели так тесно прижавшись друг к другу, что казалось, что это какая-то, доселе неизвестная гравитационная сила, так неодолимо притянула их друг к другу. Волков, помимо всех своих достоинств и слабостей, был еще блестящим коротковолновиком. Он поразил меня ещё во время нашей речной одиссеи, в низовьях Оби.

Я у него в рубке, а у него начинается сеанс радиосвязи с экспедицией. Надрывно гудят преобразователи высокого напряжения. Вот начинает пищать морзянка. Это он начинает работать на ключе нашего партийного ПАРКС и я уже не могу оторвать от него глаз. Его худощавое и заострённое лицо начинает преображаться и приобретать необычную для него одухотворённость. Глаза блестят. Взгляд – сосредоточен. Вот звучат его позывные: – тититатитатитатататититататат…. Я, не отрываясь, слушаю эти прерывистые звуки и не свожу с него глаз. Я смотрю на его руку, держащую круглую ручку передающего ключа. Постепенно ритм её движений убыстряется. Я продолжаю смотреть на все убыстряющуюся, сумасшедшую работу его кисти и слушаю, и слушаю бешенный ритм звуков рождающихся при этом. Я заворожен ими. Выражение его лица постепенно становится отрешенным. Он уже не со мной. Он уже за пределами радиорубки. Он весь в потоке звуков, которые он передает. Потом он замолкает и вращением лимба приёмника настраивается на ответный сигнал – татититатататитититата. И тут начинается сумасшедший диалог с невидимым собеседником в экспедиции с помощью бессмысленной для меня какофонии пищащих звуков. Он хватает листок и начинает на нем быстро, быстро что-то писать. Он преобразует этот бешеный и, абсолютно никак не воспринимаемый мной поток звуков, в такую нужную для нас информацию. Волшебник, Кудесник. У него на лбу капельки пота. Сеанс окончен. Я заворожен. Я загипнотизирован. Я весь во власти Волкова. Я выдыхаю из себя только одно – Маэстро.




07. Тазовск 1959

Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск пахнет В самолёте приторно пахнет сладким авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом и жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда менее комфортное и жёсткое место – место оператора первой в стране зимней Заполярной сейсмопартии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки на проплывающие под нами сплошные озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли. ”А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас будет спасать?”. “Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер, и мы падаем вниз!? Куда!? Но – нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку”. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской речной рабочей лошадки и отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки и цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта. Рядом на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке..Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но вскоре до меня доходит, что автобус, который я жду, по-видимому, появится …только в следующем тысячелетии. И я не промахнулся!
И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек. А слева тянется лента Таза с причаленными к берегу или к импровизированным причалам больших и малых судов. Изредка навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется – какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже сентябрь. И зима стучит в окно. И все одеты по зимнему – в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него слева от меня на пригорке возникает деревянное здание поселковой больницы.с белыми занавесочками в окнах и с 5-тью койко-местами
Здесь, в поселке, не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают . Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний Заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе вожделенное смертное ложе.

06. “Огонь!”.





C моим помощником, Юрием Ратовским, мне крупно повезло. Это был идеальный случай. Исполнительный. Работящий. Спокойный. Сообразительный. Этот неполный перечень его качеств, говорил о том, что мне действительно крупно повезло. Он не рвался сесть за пульт станции, видимо, прекрасно понимая, что состояние дел в партии не такое, чтобы открывать в ней курсы молодых операторов СС.
Вообще, становление сейсмического оператора – дело достаточно тонкое, и надо иметь определённую генетическую предрасположенность к этой, отнюдь не такой простой профессии, как это может показаться на первый взгляд. Сложность здесь заключается в том, что оператор в процессе своей работы, всё время находится под прессингом двух противоположных процессов. С одной стороны, он всё время должен контролировать всё происходящее на профиле, в пределах линии наблюдения: людей, технику, готовность скважины, взрыв пунктов и пр. С другой стороны, в нужный момен,т он должен полностью сконцентрироваться на подготовке аппаратуры и себя, к приему очередной сейсмограммы, скорректировать параметры аппаратуры, с учётом последней сейсмограммы и безошибочно принять сейсмограмму. Нет, нет! Это, конечно, не посадка или взлёт Боинга, с 350-тью пассажирами на борту. Но, что-то от этого здесь, всё-таки, есть.

На станции, в рабочем отсеке самоходки, царит привычный полумрак и тишина. Никого посторонних. Только помощник и проявительница. Я готовлюсь принять сейсмограмму. Сначала контроль приёмной линии. Я щелкаю по тумблерам каналов приемной линии и убеждаюсь, что все её каналы подключены к сейсмостанции. Вызываю на связь очередного взрывника. Предельно короткий диалог. “Работаем?! – Работаем!” Включаю питание усилителей и высокого напряжения. Пошёл отсчет времени. Я могу держать усилители станции под напряжением не более 5 минут. Включаю питание осциллографа. Включаю питание моторчика отметки времени. Скользящим движением пальца руки запускаю его с первой или со второй попытки. Моторчик отвечает привычным дребезжанием и гудением. Всё в порядке! Станция к работе готова! Я переключаю своё внимание на зеркальца или зайчики гальванометров в окошке осциллографа, которые через усилители сейсмостанции подсоединены к сейсмоприемникам приёмной линии. По лёгкому дребезжанию гальванометров я убеждаюсь, что у меня работают все каналы приёмной линии и что шум микросейсм не превышает допустимой нормы. Приёмная линия готова! Напряжение нарастает! Запрашиваю у взрывника отметку момента. Есть отметка момента. Нажимаю кнопку ЭРУ – экспоненциального усилителя и выравниваю будущую запись по амплитуде. Теперь, я одновременно контролирую состояние аппаратуры и состояние приемной линии. Напряжение достигает предела! Даю команды: “ Приготовиться! Внимание!” Ещё не поздно скомандовать.- “ Отбой!” Если что не так, но всё в порядке. Я включаю лентопротяжку и начинаю запись.. “Огонь!”
Я отдаю эту немирную команду в мирное время и всю жизнь упрекаю себя, что опоздал родиться на 10 лет раньше.
Я отчетливо помню. 41–ый, август. Ночь. Станционные пути на товарной станции в окрестностях Ташкента. Товарные вагоны с воинским эшелоном. Слёзы. Поцелуи. Моя мама провожала своего брата и моего дядю на фронт. С фронта он не вернётся. Счастливчик! Что может быть прекраснее жизни и смерти за Отчизну!.
Звучит взрыв. Вот срыв отметки момента, вот приходит прямая волны. Я отжимаю кнопку ЭРУ. Приходят отраженные волны. В окошке осциллографа, оцениваю приходящую виртуальную сейсмограмму. Ещё 2-3 секунды регистрации и я выключаю мотор лентопротяжки и питание станции. Вынимаю приемную кассету с сейсмограммой из осциллографа, передаю её на проявление и принимаю решение. Если по колебаниям гальванометров в окошке осциллографа я понял, что принял качественную сейсмограмму, тотчас даю команду на переезд. Иначе я дожидаюсь её проявления для анализа и принятия решения. Я не имею права на брак, и я не делаю брака.
Вот мне на стол для просмотра, кладут ещё влажную проявленную сейсмограмму. Всё в порядке! Я задаю взрывнику величину заряда на следующий пикет. Вперёд! Запускают дизель самоходки. Выбирают якорь. Мы переезжаем на очередную стоянку. Мы двуигаемся на Север. Мы ещё на 250 метров ближе к Северному Полюсу.
На календаре 10 августа 1959 года. Бурная и страстная птичья любовь, в конце концов, приносит свои попутные результаты. Все протоки буквально кишат утиными, гусиными и ещё бог знает, чьими выводками, которые на полных своих парах, с двух сторон, отчаянно подрезают курс нашей самоходки. Берега проток покрыты грибным ковром, способным насытить всё земные и неземные цивилизации.
Ни шатко и ни валко, а у нас за душой или за спиной, после наших полуторамесячных сумбурных работ, оказались 114 погонных км. сейсмических профилей, отстрелянных пунктирным профилированием, на маршруте длиной около 250-ти км. по меридиональным протокам низовья Оби, от Салехарда до п. Пуйко.

Мы установили на этом участке интенсивное погружение отражающего. горизонта, залегающего на размытой поверхности фундамента от 250 м. до 2400м. Так что, все слухи о нашей преждевременной кончине оказались явно преждевременными. Хотя стало ясно и то, что на Таз мы уже не успеваем и наш проектный речной профиль по Тазу, был просто блефом, как впрочем, и всё остальное. А мы просто бесшабашные везунчики и, несмотря ни на что, ещё держимся на плаву и мы немного приободрились.




03. Заполярный блеф.





Я закинул свой рюкзак в экспедиционную общагу и направился в посёлок “Мостострой”, где на экспедиционном пирсе шла подготовка партии к началу полеых работ. Своё название, посёлок сохранил с тех незапамятных времён, когда здесь располагались проектировщики амбициозного строительства, 20-ти километрового моста через Обь. Но то ли прекратилось финансирование, то ли прекратилось поступление соответствующего контингента в лагерные бараки, который составлял здесь основную рабочую и тягловую силу, всех, сколь-нибудь значительных мероприятий, но проект засох, а всякие службы и хозяйство перешло под контроль экспедиции и прочих организаций.
На пирсе царило оживление. По обеим сторонам пирса были пришвартованы различные суда, а на самом пирсе в глаза сразу бросилась в глаза группа спорящих людей.
Я поднялся на пирс.“Ба – Краев! Тот самый, который молчал как рыба, когда меня на его глазах, раздевали на отчётном собрании в Хантах! Но, как он попал сюда? Я – понятно. Демарш! Амбиции! А он? Две недели в Хантах и уже переметнулся сюда. Ну, да ладно! И это здорово! Вдвоём – мы здесь горы свернём”. Я безумно рад. Ведь это – родная душа! Похоже, и он был рад. Мы тепло приветствуем друг друга.
Мы подошли к спорящей группе. Обсуждалась вечная проблема: невыполнение обещаний. Вот, начальник партии, Волков Владимир Владимирович. Невысокий, худощавый, славянский тип, лет 50+ с лысиной, с серыми бегающими глазами, с быстрой жестикулирующей речью.
Ещё в Хантах, я кое-что узнал о нем. Старый практик, звёзд с неба не хватает, известный коротковолновик и …и любитель “клубнички”.  “Интересная личность”,- подумал я ещё тогда.
Я представился Волкову, договорился продолжить нашу встречу и пошёл знакомиться со своим рабочим местом и сейсмобригадой.
Станция была установлена в трюме “Пышмы”: 20-ти тонной, 100-та сильной плоскодонной, самоходной баржи, с глубиной осадки 40-50 см и максимальной скоростью ~15 узлов. Длина баржи была ~25м, ширина ~5м. По проекту, баржа предназначалась для перевозки сыпучих грузов и имела два открытых трюма, разделённых перегородкой. Оба трюма были  переоборудованы для полевых работ и над ними уже были надстройки для защиты от непогоды.

По стремянке, из свежих выструганных досок, я спустился в передний трюм. В нос сразу ударил бодрящий запах свежих пиломатериалов. Стенки трюма были обшиты досками, а под ногами скрипел свежий деревянный пол. У правой стенки на поддоне, стояла до боли знакомая СС-26-51Д. Краска на ней местами облезла, а на клювиках усилителей и других блоков её уже не было и вовсе. Было ясно, что она в последний момент была извлечена из запасников геофизических мастерских, лабораторий Тюменского треста. За станцией виднелась кабинка для фото-обработки зарегистрированных сейсмограмм, далее виднелись пара спальных нар, по одной у каждой стенки, а по центру трюма, стоял длинный стол для просмотра полученных сейсмограмм. На полу, около станции, валялось несколько тестовых аппаратурных сейсмограмм, а за самой станцией сидел симпатичный, черноволосый парень в ковбойке, лет 20, рядом стояла девушка-проявительница. Я сразу понял, что юноша – это мой помощник, Юрий Ратовский. По штату мне ещё был положен радиотехник, но они обычно в партиях отсутствовали и их обязанности выполняли, либо сведущий помощник, либо сам оператор. Юноша и девушка вопрошающе устремились на меня.
“Марлен. – Юра.”Мы испытующе посмотрели друг на друга и улыбнулись. Выезд и начало речных сейсморазведочных работ в партии, зависел от готовности трёх её функциональных компонентов: естественно, от готовности флота, от буровой бригады и от готовности сейсмо-бригады, т.е. от станции и сейсмической приёмной линии, установленной на бонах.
За готовность сейсмостанции и готовность приёмной линии на бонах,  отвечал я. Но даже из простого взгляда на станцию было ясно, что станция совсем не первой свежести и, к тому же, спрашивать о каких-то зап. частях к станции было просто смешно. Не лучше обстояло дело и с приёмной линией. Её просто не существовало. Была только сплетённая из проводов сейсмическая коса, и непроверенные, и не загерметизированные для речных работ, сейсмоприёмники. В партии просто никто даже в глаза не видел речной сейсморазведки, но в проекте 1-ое июня, что означало дату начала летних речных полевых работ, а на календаре было уже 5 июня.
Я уже в Хантах, на своей “шкуре” хорошо прочувствовал, что значит быть крайним в сейсмических партиях в Сибири и не имел ни малейшего желания попробовать это ещё раз. Я тотчас отправил Юру в Салехардские аптеки за рыбьим жиром и в детские магазины за пластилином и объяснил ему, как готовить гидроизоляционную смесь для сейсмоприёмников, а сам сел за станцию.
Уже вечером, по дороге на свой ночлег в общежитие, я ещё раз вернулся к событиям дня. Из последовавшего общения с Волковым, ничего обнадёживающего для себя не прояснил. Холодный, не располагающий к взаимной симпатии разговор, и ничего конкретного о начале полевых работ – так, как будто их и нет. Но с другой стороны, я понимал, что во избежание провала партии ни Волков, ни я не будем раскачивать лодку, в которой мы сидим вдвоём. А что касается его пресловутой слабости к сладкой ягоде и к не формальным отношениям со своими сотрудницами? Так это, в сейсмических партиях на Севере дело обычное, и есть даже специальные грядки или штатные должности, на которых такие начальники выращивали себе сладкую ягоду. Это – места радистки, проявительницы и т.д. В таких случаях в народе просто говорят – “лишь бы человек был хорошим! ”.
Но через пару дней я понял, что наши будущие отношения с Волковым сейчас не главное. Оказалось, что партия на половину  не укомплектована. В сейсмопартиях на Севере, так уж повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков же с собой не привел никого. Ну, а когда я ознакомился с проектом партии, то всё выглядело ещё печальнее. Оказалось, что наш проект – это блеф, а партия и мы сами – просто комикадзе. Проект нашей партии напоминал скорее комбинированный Заполярный экстрим тур по Ямалу. чем на проект стандартной с/п. и включал:
* речные туры по Оби;
* плавание по Обской и Тазовской губе на океанских лихтерах;
* речные туры по Заполярному Тазу;
* воздушные перелеты в Арктику на АН-2;
* тракторное полугодовое турне в балках по тундре;
* вояжи по тундре на нартах с оленями.

А на языке геологического задания это выглядело так:
* речные сейсморазведочные работы на Оби;
* перебазировка на лихтерах из Салехарда в Заполярный Тазовск;
* речные сейсморазведочные работы по заполярному Тазу;
* зимние площадные работы на Тазовской площади, с целью выделения геологической структуры, перспективной на УВ и передача её под глубокое бурение.
Но это было ещё не всё!
Простое техническое выполнение этого проекта, автоматически подразумевало прямо так, сходу, решение такой принципиальной задачи, которая стояла в этот момент перед отечественной и мировой геофизикой, как возбуждение и регистрация сейсмических колебаний, в вечной мерзлоте.
Ну, а решение принципиальной геологической задачи: разведки и открытия арктических месторождений УВ для страны, с её протяжённым арктическим побережьем и шельфом с прилегающей акваторией Ледовитого Океана, означало бы обеспечение её энергетическим потенциалом, на столетия вперед.
Они, авторы этого проекта, были не такими уж наивными простачками, как это пишет Краев в своих интернет-мемуарах, когда писали наш сумасшедший проект покорения Ямальских недр. Да и не под дулом Калашникова писали они его!
Мало того, идеологом и разработчиком нашего мегапроекта, был восходящая звезда отечественной геофизики, бывший центровой Московского нефтяного института имени Губкина, с обликом Шварцвенгера и с манерами московского денди, который, собственно говоря, и подсуетился, чтобы перетащить нас с Краевым сюда из Хантов.
Конечно, эта команда и не собирались сразу всерьёз покорить Ямальские недра. Пока они собирались покорять только заполярные финансовые потоки. И они разыгрывали заполярную фишку. Ту самую фишку, которая позволяла им, вместе со своими Тюменскими коллегами, в рамках этого заполярного проекта, протащить через финансовые институты страны заполярные деньги, которые должны были осесть, прежде всего, в ЯНКЭ и обеспечить ей безбедное существование, а их самих, по меньшей мере, жирными квартальными премиями. И, вообще, неизвестно, какие ещё серые схемы, могли использоваться для доступа к этим вожделенным заполярным деньгам.
Ну, а в случае провала? Кто нес ответственность в случае невыполнения проекта и провала партии? Да никто! Здесь работали профи, которые могли выйти сухими из любой пикантной ситуации. И вариантов для этого было множество. Ну, например, стандартная схема, узаконенная во всех сейсморазведочных службах страны: схема изменения и дополнения к проекту со стандартной формулировкой, “в связи со сложными сейсмогеологическим условиями.” В этом случае, содержательная часть проекта переписывается под опытные работы, а вожделенная смета, со всякими оговорками, слегка корректируется и остаётся без существенных изменений. Хотя, всем давно известно, что простых сейсмогеологических условий, в природе не бывает.

Конечно, иногда снимают и начальника партии. Чтобы что-то послужило, хотя бы, временным громоотводом. Ну, это уж был совсем высший пилотаж! В довершение ко всему, выполнение этого проекта возлагалось на нашу, недоукомплектованную и недосформированную партию, с утильным оборудованием, которой, к тому же ещё, руководил Казанова – Волков, разрывавшийся в это время между своей очередной пассией, юной радисткой Аней, и подготовкой партии к летним работам. Волков, конечно, и в подметки не годился Высоцкому из Хантов.

По правде говоря, отсюда, с Заполярных параллелей, его поведение на отчетном собрании и групповуха, которую он устроил мне, уже не казались такими уж сволочными. Но делать было нечего! Поезд уже ушел! И мне оставалось только одно: смириться, сесть за мою утильную СС-26-51Д и попытаться подготовить её и себя, к приближающимся речным работам на Оби. На календаре 14-ое июня. Весь наш флот выстроился у пирса. А мы все: отплывающие, провожающие и просто любопытные, столпись на деревянном пирсе. Мы, с полумесячным опозданием, готовимся к пробному выезду на Обь.
На пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. А я, может быть, больше всех. Виноват или не виноват оператор в неудачах партии, но именно он – та фигура в партии, на которого вешают всех собак. Без лишнего пафоса ясно, что решается судьба партии, а пока я за пультом станции, от меня зависит всё или почти всё. Хотя, по большому счёту, на самом деле – если есть материал, то он есть, а если его нет, то его и не будет. Вот на пирсе стоят Волков с Краевым, в окружении других работников партии. Они о чём-то спорят и жестикулируют. “Что они обсуждают? Предстоящие проблемы или меню предстоящего праздничного стола в честь наших успехов?”
Но вот, на нашем флагмане “ Академик Заварицкий,” 150-ти сильном красавце “Ярославце,“ снятом с вооружения морском, сторожевом катере, начинает тоскливо и надрывно завывать сирена. И наша флотилия начинает медленно отчаливать от пирса.

Первым отчаливает сам “Академик Заварицкий,” вместе с причаленным к нему буровым монитором: буровым станком, смонтированном на П-образном понтоне. А за ним начинает отчаливать наша “Пышма,” с прикреплённой к ней, 500-метровой приёмной линией, с сейсмоприёмниками, установленными на бонах.
Она медленно, задним ходом, отрабатывает от пирса и потихоньку стаскивает наши боны, находящиеся на берегу, у самой кромки воды. Это маневрирование является сложным, поскольку самоходка дрейфует по течению, а боны, сталкиваемые рабочими с берега, тотчас прибивает к корпусу самой “Пышмы”. Я стою у капитанской рубки в напряжении и контролирую весь манёвр: “Не дай Бог, мы повредим приёмную линию в самом начале работ”. Но вот манёвр благополучно закончен, и мы направляемся на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде, чем начать работы на проектном профиле, на Оби.
Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут нас поджидает первая неприятность. Наш капитан, не имея опыта буксировки 500-метровых бонов, совершает неадекватный маневр и боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за нашу сейсмическую косу, срывают её вместе с сейсмоприемниками с бонов, и часть сейсмоприемников так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая Заполярная ночь у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние.
Наконец, мы занимаем свои исходные позиции, на облюбованном участке основного русла Оби. Шарина Оби здесь, около 30 км. Северный ветер, вместе с бурным течением Оби, создают впечатление маленького шторма и тут же начинают провоцировать у самых слабых из нас, что то наподобие морской болезни. А ведь именно отсюда, согласно проекту, мы за полтора месяца, должны были отработать речной, рекогносцировочный профиль до самой Обской губы, причем, со стандартной производительностью… многолетних Березовских речных партий.

Мы ждем штиля день, но он не наступает. Мы понимаем всю сумасшедшую абсурдность нашей затеи и с основного русла Оби уходим в её ближайшую протоку. В протоке – штиль. Зеркальная гладь воды. Играет рыба. Берега заросли кустарником, шиповником и какой-то северной осокой. Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут. Мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине, результата нет, я начинаю понимать, что дело пахнет, не праздничным пирогом, а … керосином. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Мы сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы полные надежд отчалили всего лишь пару дней назад и на последнем дыхании, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.