Заполярный Фитнес




Решив Флерину больную проблему, мы с Лёвушкой решили заняться решением и своих, сугубо мужских проблем. Нет, нет. Не этих… С этим Слава Богу, у нас, у мужиков, как я уже упомянул, проблем не было. У нас были другие. Мы решили заняться фитнесом, в заполярных замерзших озерах.  -“Что!? Фитнес в 40-градусной заполярной тундре, в застывших озёрах? Вы что ребята, о…рели!? Партия скорей мертва, чем жива, а вы – фитнес в озёрах. Вы что, в своём уме!? Спокойно, товарищ! С нами всё в порядке. А фитнес, даже и заполярный, еще никогда и никому не помешал, а даже наоборот!” И мы с Лёвушкой организовали наш фитнес, на застывших, заполярных озерах, вернее, в застывших заполярных озёрах. Всё выглядело так. Как только, наш профиль приближался к облюбованному озеру, мы с Лёвушкой, при первой же большой технической паузе, отправлялись на озеро, долбить майну для нашего фитнеса, то есть для купания.

Толщина льда в наших озерах, обычно доходила до метра, и на приготовление майны у нас уходило до 2-х часов, но иногда попадались озёра, промерзшие насквозь и в этих случаях, наш фитнес на этом озере, отменялся. А затем, обычно это было на следующий день, как только у нас наступала очередная техническая пауза, связанная с непогодой или с отсутствием взрывных скважин, происходило само заполярное фитнес действие. Начиналось оно с того, что ещё в балке мы сбрасывали все лишнее с себя и оставались лишь в плавках, в ватных брюках, в валенках на босых ногах, в полушубках на голое тело. Головные уборы мы предусмотрительно сбросили еще в начале зимы. Далее, один из нас хватает пешню и мы вдвоем изо всей мочи, бежим к приготовленной фитнес майне. Когда мы достигаем майны, у нас сразу же возникает первая проблема. Наша майна не выдержала градусов и уже промерзла наполовину, и мы снова начинаем её долбить. Всё! Майна – готова. Я первый, мгновенно выскакиваю из валенок и полушубка, осторожно соскальзываю в готовую майну – лихачество здесь противопоказано.
И затем начиналось само действие.
Мы,  Волков с Краевым и я, платили разную цену за эти км. Наверху, на базе партии, трудно было представить ту цену, которую платит сейсмоотряд и сам оператор, за заполярные сейсмические км. и, в частности, за эти пустые, никому не нужные км. Я держу в голове картину наших работ в пойме. Обычный рабочий день. – 40С и пронизывающий северный ветер с позёмкой. Я должен, по крайней мере, часа два простоять с буровиками у станка, пока они бурят. Я должен знать, как идёт бурение, а буровики, с ног до головы в шламе, должны знать, что их оператор не дрыхнет там в теплом балке или лапает свою проявительницу за титьки, а стоит здесь, рядом с ними, разделяет их тяготы, и готов всегда придти им на помощь. Потом я сажусь в боевой, утильный С-80, который в нашу заполярную партию прислали дорабатывать свой век и в котором нет дверей. В нем нет дверей , потому что их сняли, когда пускали этот С-80 на трактора, и выплыть, когда он провалится сквозь лёд, а не остался бы на дне, вместе с трактором. А сколько их не выплыло и осталось…И я мог бы там быть… Если бы… Если бы… Ну, да хватит… Об этом уже было…

Я еду в этом стареньком С-80 вперёд, по профилю, на разведку. Мне надо знать, что у меня впереди, потому что пойма: это овраги, речушки и прочие неприятности. На обратном пути я вылезаю у взрывников. Сижу, болтаю с ними, о том и сём, и ни о чём. Мне надо знать их состояние. Наконец, я бреду к балку сейсмовиков, где занимаюсь своим любимым делом: любезничаю с девочками из сейсмобригады. Но вот, чувствую, что надо уже готовиться к приёму сейсмограммы. Глушатся все трактора, оттаскивают бурстанок…

Выпитая водка, едва не перелилась через край.
Я не получил ни единой награды. Я не получил, даже положенную, свою медаль “За спасение утопающих.” Ну и что. Разве в этом дело. Разве мы живем ради наград. Наша главная награда – испытания, которые мы по жизни одолеваем. А их у меня, здесь было, более чем, достаточно. И спасибо Всевышнему за них! Я уезжаю отсюда и не побежденным и не сломленным. Хотя и обстоятельства и люди, окружавшие меня, отчаянно пытались сделать это.
Я смотрю на его лицо: такое невыразительное при обычном общении с ним. Оно начинает одухотворяться. Я ловлю взгляд его глаз: таких сонных и тупых в обычных ситуациях. В них появляется мысль. Они блестят и светятся. Поток звуков, то прекращается, то нарастает опять. Они постепенно начинают гипнотизировать меня. Сознание начинает плавать Окружающая реальность постепенно растворяется. Прерывистые звуки морзянки переходят в плавную гармонию каприччио. Черты Волкова расплываются и он исчезает. А вместо него появляется до боли знакомая, по картинам и кинематографу фигура, великого маэстро Николо Паганини. Вот, он стоит передо мной, держит свою скрипку Страдивари и готов играть на скрипке с одной струной, или даже без струн.

Я давно уже уяснил себе, что оптимальный и нехитрый алгоритм взаимоотношений, с Владимиром Ивановичем, выражался следующим образом. -” Дают – бери. Не дают – и не проси.”  И я следовал ему.
Мы были партией комикадзе. Вот 1-ое июня – проектный срок начала работ, а партия укомплектована рабочими, едва ли на половину, нет костяка партии. Так уж здесь, в сейсморазведочных партиях повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков с собой не привел никого. Наша партия набирается на ходу и в ход пускаются грязные посулы: людей соблазняют большими заработками, о которых не может быть и речи. Таких рабочих вывозят на наш речной профиль. Размещают на нашей барже-общежитии. Выделяют им одно – двухсменное, спальное место на двоих: пока один работает – другой отдыхает и наоборот. Кормят их концентратами. И платят им совсем не то, что было обещано. Когда такие новобранцы начинают осознавать это, они хватают нашего Владимира Ивановича за грудки и начинаются разборки. Но поезд уже ушел, а вода в Оби не той температуры, чтобы вплавь вернутся в Салехард.

Наш провал был просто спроектирован. Партия должна была за полтора месяца, со стандартной производительностью многолетних Березовских речных партий, отработать речной рекогносцировочный профиль, в низовьях Оби – от Салехарда до Обской губы. Первый же пробный выезд на на Обь, показал сумасшедшую абсурдность этой затеи. Шарина Оби здесь достигала 30 км., а постоянный Северный ветер вместе с бурным течением Оби, создавали полное впечатление постоянного маленького шторма и провоцировали у самых слабых из нас,  самую настоящую морскую болезнь. И всё это: и бурная Обь, и Северный ветер, и даже морская болезнь нам были бы не так страшны, если бы… если бы нашей проектной задачей было бы изучение этих самых ветровых и речных помех. Но всё было наоборот! Нашей прямой, проектной задачей, было подавление этих ветро-речных помех и регистрация полезных глубинных отражений, которые в тысячу или даже в миллионы раз, были слабее этих помех.

Тут нам стало ясно, что у нас не только дебильный начальник, но и дебильный проект. От полного фиаско, партию спасли протоки. Обские протоки, с их спокойным меланхолическим течением и берегами, заросшими густым кустарником или покрытые чахлым северным мелколесьем. Конечно, здесь были свои Но! Длина таких проток не превышала 5-7 км., и здесь не было простора для стремительной операторской, конвейерной работы. У них не было четко выраженного фарватера, вернее не было никакого фарватера, и можно было, а так оно и было, сесть на мель, в самом непредсказуемом месте. Ну и главное! Это не был полноценный, увязанный, региональный, речной профиль, который можно было бы выложить на геологическом конгрессе со словами: “Смотрите и учитесь!” На самом деле, это был набор отдельных, плохо коррелируемых или совсем не коррелируемых, пунктирных зондирований.
Кто же будет рубить сук, на котором повисла экспедиция и ее функционеры.
Так вот между нами – девочками – “это как два пальца… Ты, конечно, сразу понял, куда эти самые два пальца нужно совать или засовывать. Так вот без шуток… Прежде всего, приобретаешь корочки. Какие? Ну, конечно, геофизические! Нет, нет – не в переходе. А в поте лица и бессонными ночами. Ну, конечно, не в сладостных объятиях, а над бесконечными курсами Мат., Диф. и прочих, и прочих Анализов. Во всяком случае, именно так учили нас, совков, в те далекие, 50-е годы прошлого столетия. Не зря ведь, мы были впереди планеты всей и в области балета, и в области образования, ну, а про ракеты, и говорить – то нечего. И вот, когда у тебя за спиной 50 с хвостиком экзаменов, сданных на отчаянном сурьезе, еще больше зачетов, десяток проектов, несколько практик, а в голове полный сумбур от этих Анализов и проектов, но зато в кармане – эти, самые вожделенные, корочки.

Ты, как молодой специалист, отправляешься в заполярную геофизическую экспедицию, ну, скажем, в Тазовскую, которая не совсем, но очень даже поблизости, от Северного Ледовитого Океана. Там, тебя назначают помощником оператора сейсмической станции и посылают в полевую партию, расположенную в каком-нибудь маленьком, полярном поселке.     Полевая партия – это твоя будущая семья и может оказаться не на один год. Полевые работы здесь ведутся зимой, но если ты поспешил и приехал сюда летом – сиди и готовься к зиме. Ну, а если нет – тебя накормят и напоят, оденут и обуют, проинструктируют, посадят в вездеход и вперед – в полевой отряд. Вездеход – это комфорт, скорость, но самое главное тепло. Вообще тепло зимой, здесь, это все. В это время года, именно тепло, определяет  все качество жизни. И это неудивительно, когда стандартная температура в зимние месяцы, плавает в диапазоне 40-50, со знаком минус. Но, вообще то, я скажу тебе, что не температура самое страшное здесь.   Ветер здесь правит бал. Нет ему здесь преград. На сотни км – ни кустика. -50 и ветер – это предел всего, а когда еще и метет, то выход из жилища, приравнивается к выходу в космос. Но сейчас, Ты в теплом вездеходе и стремительно мчишься по бескрайней, снежной равнине. Вот так же направлялись сейсморазедчики, твои предшественники, на заполярные профиля полвека назад, но только не в стремительных, комфортабельных вездеходах, а в продуваемых насквозь, в знаменитых тракторах марки С-80, отправленных сюда, в первую заполярную партию, дорабатывать свой век.

– “А почему в продуваемых насквозь?” – Почему? Почему? – Да потому, что у них в свое время были сняты дверцы. Так полагалось, чтобы трактористы, вместе со своими пассажирами, могли выскочить или выплыть из провалившегося сквозь лед, на дно Оби или другой реки, при переправе зимой, трактора. Прошел и я через это в свое время в Хантах, где только чудом, вместе с трактористом и двумя девушками из сейсмобригады, выбрались из утонувшего трактора. А сколько – не выбрались в те годы и положили свои жизни, на алтарь сегодняшнего энергетического могущества России. Ну ладно о печальном.

Итак, ты приближаешься к заполярному, полевому, сейсмическому отряду. Сегодня, в основном, производятся площадные, 3D сейсмические работы и полевой отряд или вернее его база: это, порядка 30 полярных домиков на металлических полозьях, включая жилые домики, столовую, баню, дизель-генератор и пр. и пр. Отсюда, ежедневно на вездеходах, отправляются геодезисты, чтобы проложить сейсмические профиля, буровики, чтобы пробурить взрывные скважины на разбитых профилях, рабочие сейсмобригады, чтобы размотать на этих профилях сейсмические косы с сейсмоприемниками, взрывники, чтобы произвести взрывы в пробуренных скважинах и т.д. Все, кроме оператора с/п и его помощников, живут в домике, где находится сейсмическая аппаратура или просто сейсмостанция.

Современная сейсмостанция (СС) – это сейсмический суперкомпьютер, стоимостью в несколько миллионов $. Размерность современных СС достигает 1000 и более каналов, а это означает возможность одновременной регистрации сейсмических волн от 1000 и более сейсмоприемников. Оператор с/п , который сидит за этим суперкомпьютером – это главное действующее лицо сейсмопартии, это ВСЁ сейсмической партии. Он определяет глубину сейсмических скважин и величину тротиловых зарядов, погружаемых в них. От его профессионального мастерства зависит качество регистрируемого сейсмического материала: конечной продукции сейсмической партии. Это он управляет сейсмическим взрывом, после которого сейсмические волны от взрыва, устремляются в толщи земли, до глубины 5 и более км., чтобы отразившись от геологических границ, принести наверх сообщение о нефтяных и газовых месторождениях. Зарегистрированные сейсмические волны, записываются на сейсмические катриджи и отправляются в обрабатывающие и интерпретирующие центры, как правило, в Москву, в Париж, Лондон или Хьюстон, если работы ведутся зарубежными компаниями.

Результаты современной интерпретации 3D полевых, сейсмических наблюдений, потрясают воображение. Современные системы интерпретации, позволяют пользователю не только заглянуть в любую точку заснятого куба, но и дают возможность проиграть историю его стратиграфического и геолого-тектонического формирования, за период времени, измеряемый миллионами лет. Именно на этапе интерпретации, решается вопрос о заложении буровых скважин, которые и только они, являются последней инстанцией, в этом тяжелом и длинном пути открытия, всех нефтяных и газовых месторождений. И только оператор с/п, вместе со всем полевым отрядом, начинает этот путь.

Но Ты, еще только его помощник, и пройдут еще годы и годы тяжелой, заполярной, полевой работы, прежде чем Ты займешь место оператора сейсмической партии и откроешь очередное заполярное Тазовское нефтяное или газовое месторождение. Прежде, чем сможешь задать этот сакраментальный вопрос следующему поколению : “А слабо открыть …

С любовью, Гайрат Махмудходжаев. gmaxinter@ mail.ru

Прошло три года. Я сижу в сейсмическом балке в тундре, в 50 км. от заполярного поселка Тазовское, что расположен в устье Тазовской губы, которая в свою очередь, впадает в Великий Ледовитый Океан, и мы отстреливаем сейсмический профиль. Сейсмический балок – это такой домик на железных санях, который передвигается трактором по сейсмическому профилю, по мере его отстрела. Соответственно, есть балок-сейсмостанция, балок взрывников, трактористов и т.д. А сейсмический профиль – это линия на местности, вдоль которой ведутся сейсмические наблюдения. В моем балке, находится сейсмостанция, которая записывает с помощью сейсмоприёмников, упругие колебания, возбуждаемые от взрывов во взрывных скважинах, а я управляю сейсмостанцией и всеми работами на профиле…

В моем балке, есть двое нар: для меня и моего помощника. Уже глубокая ночь, но я не сплю. Я сижу в балке и жду погоды – не у моря, конечно, а у тундры. Нужно уловить момент, когда стихнет ветер, который дует здесь напропалую 24 часа в сутки и позволит мне зарегистрировать сейсмограмму без мешающих ветровых помех. На профиле уже все давно готово для принятия взрыва: размотана сейсмокоса, установлены и проверены сейсмоприемники, в пробуренные скважины опущены заряды, не спят взрывники. Нужно будет только перед самым взрывом заглушить трактора, которые здесь молотят круглые сутки. Я сижу перед прибитым к стенке балка самодельным столом, а около меня на нижних нарах храпит мой помощник – Лёва Кузнецов, молодой специалист из Томского Университета, который может часами рассказывать о своей жене – Лёлечке и дочурке, которых он оставил в Томске. За стенкой балка свистит пронзительный ветер и 40 или 50, это уже без разницы, по Цельсию, с минусом, естественно . Но в балке – тепло. И это тепло обеспечивает нам – это удивительное творение человеческой мысли – чугунная буржуйка, которую мы кочегарим круглые сутки. На моей головой горит маленькая электрическая лампочка, которая питается от одного из аккумуляторов, которые стоят кругом на полу и обеспечивают энергией работу сейсмостанции. Глубокая ночь и меня против воли клонит ко сну. Передо мной на столе – стопка журналов и газет, привезенных накануне оленями. Этими добрыми безропотными животными, которые полностью посвятили нам свою жизнь и самих себя без остатка Свою мохнатую шкуру они отдают на ненецкую малицу и чуни, свой быстрый бег – на перевозку людей и грузов, а свое мясо – свою плоть – на вкусное варево для нас. Из привезенной стопки я беру “Огонёк”. Листаю. Вот разворот. И я уже не могу оторвать глаз. На глянцевых страницах изображена сцена из балета “Пламя Парижа” в постановке Большого и исполнители главных партий и мне улыбается и только мне – девушка с Московским номером Б-9-80-11.

Я знал свою миссию – миссию первого Заполярного оператора СС. Миссию– открыть для Родины первое Заполярное месторождение. И я был готов как Данко вырвать из груди свое сердце, чтобы осветить людям путь к этому месторождению. И я был зомбирован для этого всей предыдущей жизнью Я был зомби. Не ради этого отказался от от комфортабельных постелей московских девочек
Устраивали свои Дельфийские игры на слабо как то – бегали из балка СС-станции 500м до балка взрывников при 40С ниже нуля или же купались в озере.

Se lya vi!




Начало работ на Заполярном профиле, потребовало от нас,  внести серьёзные коррективы в привычную схему работ на сейсмическом профиле. При первом включении моей ПСС-ки, её осциллографные зайчики, сразу же сказали, что наша приемная линия, полностью отдалась во власть Заполярному ветру и ей не будет никакого дела до слабых и немощных, но желанных глубинных отражений. Все отчаянные попытки и ухищрения, ни к чему кардинальному не привели и мы сдались, подчинились воле стихии.

Незамысловатая житейская мудрость гласит, что у всякого начала, есть конец. Следуя этой нехитрой мудрости, мы обнаружили у  Заполярной стихии, есть два окошка, когда она ослабевала и затихала, и нам пришлось вписываться в эти окошка. Однако не обошлось без казусов. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое: на 3 часа ночи, местного времени. С дневным временем, всё было, более или менее, ясно, а вот с ночным – не очень. В сейсмобригаде нашего полевого отряда, были  молодые девушки. Они затихали и залезали в свои девичьи спальники после полуночи. Но вот 3 часа ночи. Сладкий девичий сон, а надо прощаться с героями  девичьих снов, вылезать из теплого, уютного мехового спальника, и выходить в 40 градусную, зимнюю, Заполярную ночь. А там, во всю тарахтят наши трактора-работяги, готовые превратить  мощными прожекторами, любую тёмную, Заполярную ночь, в яркий синтетический Заполярный день.

Ночным бдением занимался я сам, никому не доверяя его, потому что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог оценить уровень помех. Я сижу в своём полутёмном балке. Включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников и начинаю подготовку к регистрации очередной сейсмограммы, к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра. Взрывники, с заряженными и залитыми скважинами, на связи, ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму.

Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть, посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев, из-за лентопротяжки. Ну, с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. Вот, уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным, равномерным тарахтеньем мощных, тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива, Флёра с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол, сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих . фигурок. Проходит 1 час. Без изменений! Наконец, приходит Флёра и потупясь, и смущенно говорит: ”Девочки не хотят выходить. -“Что?!”- Не понял я. – “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! Я дам досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! ”

Мы с Лёвушкой, вышли и собрали  приёмную линию. На это, у нас ушло два с лишним часа. Потом  переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. Но в это время  поднялся ветер, и теперь надо было ждать, пока Заполярная позёмка не укроет надёжно плотным саваном, нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но вот, в наш балок, начали заглядывать выспавшиеся, отдохнувшие девушки и мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.

Я любил, берёг своих девочек и прощал им маленькие капризы. Мне всегда было больно и стыдно перед своими девочками… Было больно и стыдно смотреть на них… Когда они, в глухую 40-ка градусную . Заполярную ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтались в снегу и ползали на своих девичьих животах, чтобы смотать и размотать, непосильные для них сейсмические косы с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за нас – за мужиков… Перед этими молодыми, женскими созданиями, которых сама природа создала, чтобы любить нас – мужиков, дарить свою любовь, и рожать детей … А мы… А я… А что мы делаем с ними… Когда, уж совсем было невмоготу от этого стыда и греха, я бормотал под нос, или русское: “такова жизнь” или французское “Se lya vi”, и прятался в своём балке.




28. Гончие.





Но мы снова возвращаемся в Тазовскую тундру, на зимние работы сезона 59-60, и продолжаем идти по следу, по следу первой Заполярной структуры. Нас уже ничто не могло остановить. Нам было всё равно. Нас нисколько не волновало, сколько на часах: 4 часа после полуночи или после полудня. Нас ничуть не волновало, сколько на термометре: выше -50С или ниже. Нас волновал только ветер. Только ветер, с которым мы, как ни старались, ничего не могли сделать. И у нас не было мобильности и динамичности в наших полевых работах.

Ветер! Заполярный ветер отравлял нам жизнь! Мы полностью зависели от него! Мы все время ждали. Мы, все время ждали от него милости. Сначала часами ждём, когда Заполярная позёмка, укроет плотным, снежным саваном нашу приемную линию. Потом ждём, когда, эта же поземка, хоть немного утихнет и позволит нашим сейсмоприёмникам, укрытым снежным саваном, зарегистрировать отражения. А потом, у нас ломаются бур-станки… А потом ломаются трактора. А потом опять всё с начала.

Все равно, мы отстреливаем до 50 км в месяц, но этого было мало. Ужасно мало, для детализации структуры, которую нужно было сдать под глубокое бурение. Ужасно мало, для того, чтобы безошибочно заложить на этой структуре глубокую скважину. Всё это, надо было сделать до конца нашего полевого сезона, который уже был не за горами, но структура не отдавалась нам . Она все время уползала. С нею было ясно только на Севере и на Западе. Там, нам удалось уверенно подсечь её периклиналь, т.е. смыкание её со слоями, уже за пределами самой структуры,  здесь её амплитуда достигала почти 80м.

Но на Юге и на Юго-востоке, она не давалась нам в руки. Она выполаживалась, не погружалась и ускользала из наших рук. Здесь нам удалось подсечь погружение не более сорока метров, а то и меньше, а дальше, она уходила за пределы отстрелянного планшета и было неясно, как она поведёт себя дальше. Либо, мы просто не достигли её вершины, после которой она, наконец, начнёт своё окончательное погружение и тогда, мы будем иметь дело, с самой крупной, замкнутой структурой, выделенной к этому времени в Зап. Сибири. Либо, она вдруг “отыграет” своё погружение и превратится в структурный выступ, какой-то мега-структуры. Конечно, последнее поведение нашей структуры представлялось уже маловероятно, но, в любом случае, в таком виде, мы не могли её передать под глубокое бурение, что было нашей конечной целью.




26. Лёвушка.





Лёвушка был моим верным оруженосцем, моим Санчо Панча. Он тянулся за мной и во всём старался подражать мне. Мы с ним были одного поля ягоды. Мы были молоды, здоровы и ужасно заводные. Ещё в начале работ “на слабо” мы закинули свои ушанки в сугробы и нам ничего не стоило сесть голыми задницами на раскалённые буржуйки. Лёвушка был необычайно покладистым и добродушным парнем, с постоянной улыбкой на лице. Казалось, что он так и вылез из чрева матери, с улыбкой на губах. При росте`~175, он весил порядка 75 кг, был накачан и мускулист, одним словом – “качок”.

Как я уже сказал, он был из Томска, точнее, из Томского университета и приехал к нам в партию на ноябрьские праздники,заменил у меня Юру Ратовского. Он недавно женился и из его рассказов мы знали, что его дочке Олечке уже 2 годика, а его жену звать Лёля или Лёлечка. Они, сразу же стали незримо присутствовать в нашем балке вместе с нами, потому что при каждом удобном или не удобном случае, Лёвушка начинал что-нибудь рассказывать про них. Он мог часами рассказывать про них, причём так проникновенно, что у меня чуть не начинали капать слёзы из глаз, несмотря на то, что я совсем не был склонен ко всякого рода таким сентиментам, хотя бы потому, что я вырос в военное время, когда всем было не до сентиментов. Но, самое интересное, что его жена Лёлечка оказалась такой же “чокнутой” и любвиобильной , как и он сам. Не моргнув глазом, она заявилась посреди зимы, в январе месяце, в Тазовск. Правда, у неё хватило разума, чтобы не привести с собой в Тазовск их 2-х летнюю Олечку, и я отпустил Лёвушку на целую неделю миловаться со своей ненаглядной.

Мы делали с ним всё сообща – всё, кроме приёма сейсмограмм. Лёва, конечно, рвался к станции н готовил себя к будущей карьере оператора, и хотел сам сидеть за станцией, самому произносить магические вожделенные слова: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!”. Он был молод, и хотел всё и сразу, но я знал, что так в жизни не бывает, и станция была для него табу. Для начала, он запорол бы пару стоянок, после чего отряд просто прекратил бы своё существование. Я постоянно находился на профиле, под прессингом продовольственных, горюче-смазочных, угольных, аварийных и пр. и пр. факторов, которые непрерывно и ежеминутно вторгаются и атакуют мой мозг. Но, примерно, за полчаса до приёма взрывов, я выкидывал весь этот этот хлам из головы, и начинаю настраиваться к приёму сейсмограмм.

Я непрерывно слежу за состоянием погоды, обстановкой на профиле и, одновременно, восстанавливаю в памяти всё, что имеет отношение к приёму: состояние аппаратуры, состояние аккумуляторов, количество бумаги в магазинной кассете и т.д. Я уже два года, практически, не вставал с операторского места, и принял, наверное, уже больше 1500 взрывов, но все равно, принимал каждую сейсмограмму, как первую в жизни. После окончания зимнего этого сезона, мы с Лёвушкой расстанемся. Я еду отстреливать сейсмический профиль по Пуру, а Лёвушка поедет на Таз, под начало практика Быховского Е, который, в отличие от практика Волкова, не питал никаких слабостей ни к красным, ни к каким другим ягодкам и был практиком, в лучшем смысле этого слова. Наши пути с Лёвушкой расходятся…




11. Жорес.





Как и ожидалось, у нас сорвались сроки ввода строительных объектов. Об этом, стало известно в Салехарде, через нашего главбуха, Рудых, по совместительству, исполнявшего обязанности финансового филера ЯНКГРЭ.
4 ноября, накануне Октябрьских, к нам приезжает начальник ЯНКГРЭ, Иван Федорович Морозов, знакомый мне ещё по Увату. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и Иван Фёдорович сразу начал зачистку нашей партии. Иван Фёдорович был Жоресом экспедиционного масштаба и мастером таких зачисток. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было у нас, у всех, уже в крови. Мы с детства были обучены, что мы всегда и во всём виноваты. Нас этому обучали в школе, сначала на пионерских собраниях, а потом продолжили на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь. Он обвинял нас в том, что наступили холода, а мы сорвали планы строительства домов и балков и не приготовились к полевым работам. Он разнес по косточкам за то, что мы не научились бурить в мерзлоте и не отремонтировали наши утильные трактора, а в завершение, что мы сорвали выполнение директив 20-го съезда партии. Он мог бы продолжать ещё и ещё, но во время остановился.

Мы все сидели ни живые, ни мертвые под этим потоком обвинений, который изливался на нас из лужёной глотки Ивана Фёдоровича и покорно кивали своими головами. И самое смешное в этом спектакле, было то, что под этим холодным душем прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные функционеры, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший проект века, который включал в себе все, разве только не покорение Северного полюса. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я. Свою пламенную речь Жореса Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких оргвыводов и в отношении кого. И я понял, что стул под Волковым начал шататься. Не забыл Иван Федорович упомянуть и про меня, и про мои излишние амбиции. “ А что амбиции так уж плохо? “ подумал я. ”А что скрывать! Да у меня есть амбиции! Я – молод и честолюбив и готов, как Данко, вырвать из своей груди сердце, и повести за собой партию на поиски газа или нефти! А, может, Иван Фёдорович просто имел в виду моё амбициозное обращение с его любимой овчаркой в Увате? “




10. Водила.





Ратовский был уже здес в Тазовске. Он сосредоточенно готовит сейсмичесую косу к зимним работам. Мы обговорили с ним наши ближайшие планы и начали их реализовывать. Начали мы, прежде всего, с обустройства нашего балка-станции. Мы получили со склада положенные нам для станции двадцать с лишним оленьих шкур и поблагодарили Волкова и его зама – хлопотливого умницу Николая Георгиевича Калинина, за заботу о нашем комфорте. Кипа высушенных оленьих шкур, появившаяся у нас в балке сразу вызвало у нас у всех картину бесконечной, белоснежной равнины Заполярной тундры и стадо оленей с золотистыми рогами на головах, грациозно бегущих по ней. И вот теперь шкурами этих бедных, убиенных детей Заполярной тундры, мы должны были обить свой балок сейсмостанцию. “Но с другой стороны мы же не льём крокодиловы слёзы, когда засовываем себе в рот жирный кусок телятины или баранины.” И успокоив себя этими не хитрыми рассуждениями, мы начали обивку нашего балка полученными шкурами. Потом мы обили наш балок декоративным драпировочным материалом из местного промтоварного сельпо, и наш балок, с Флёриными белоснежными занавесками на окошке, постепенно приобрел дизайн номера люкс в гостинице областного масштаба. Конечно, наша чугунная буржуйка была бельмом в этом дизайне. Но ничего лучшего мы пока придумать не могли. Затем наступила очередь самой ответственной операции – установке станции.

Я забыл сказать, что в партии меня ждал неожиданный и приятный сюрприз. Меня ждала новенькая, одна из первых, выпущенных в стране – сейсмостанция ПСС-24п или 24-х канальная переносная сейсмическая станция. Прообразом этой станции, конечно, была моя старая знакомая “шведка”, с которой я уже вдоволь намучился ещё в Хантах. Два чемодана по 12 усилителей каждый, мы закрепили на железных рамах, которые входили в комплект станции, а сами рамы установили на участке нижних нар от окна до кабинки проявления, А самый нежный и хрупкий блок нашей ПСС-ки – осциллограф, мы подвесили на подвесных ремнях к верхним нарам над блоком контрольно-измерительной панели, и тем самым мы полностью защитили осциллограф от механических сотрясений, а себя от нервных потрясений. Нужно было подготовиться при проведении опытных работ к спуску с верхней террасы на пойму, по крутому склону с перепадом порядка 80-ти метров. Но теперь мы были уверены, что если даже наш балок при спуске сорвётся в штопор, наша ПСС-ка вместе с осциллографом останется на месте. Другое дело – “где останемся при этом мы сами?” В непосредственной близости от правой стойки усилителей мы соорудили проявительскую с бачками: для проявления, для промывки и для фиксажа. Это всё было хозяйство нашей проявительницы, станционной дивы, Флёры Абдурахмановой. Дальше, за проявительской в углу балка у нас стояла наша всеобщая любимица – советская чугунная буржуйка, творение бурных НЭПовских времен.

Под нарами, на которых стояли стойки усилителей у нас находился основной комплект аккумуляторов, подсоединённых к станции. Другой комплект аккумуляторов для освещения и прочих нужд находился на противоположной стороне балка под рабочим столом для просмотра зарегистрированных сейсмограмм. В балке на верхних нарах, было два спальных места. Одно – для меня, другое – для моего помощника. С обустройством балка и подготовке его к началу работ, мы вроде бы закончили, но оказалось, что нет! Оказалось, у нашего балка не было водил! Нашему балку просто до сих пор не поставили водил! У всех балков они были, а у нас – нет. Но балок без водил – это не балок. Потому что балок без водил – это все равно, что телега без оглоблей. Водила делаются из ~15’ буровых труб и крепятся они к полозьям саней, на которых стоит балок с помощью металлических пластин или щёк,. Так вот, этих то водил у нашего балка, как ни странно, не оказалось. Трудно сказать, чем это было вызвано. Кто-то их проморгал. Кто-то их не дополучил. Или кто-то их просто пропил. Сейчас это было уже не важно. Нам дозарезу нужны были водила. Я, естественно, задал этот вопрос Волкову на следующий же день после приезда. Он, как всегда, стоял окруженный кучкой недовольных рабочих. На этот раз это были строители, которых привёз из Салехарда возводить здесь, 4-х квартирный щитовой дом для нашей партии, и которые не получили здесь обещанное им в Салехарде. Я дождался, когда строители отцепились от него и задал ему свой вопрос. “Ладно, ладно. Я знаю. ” сказал он и на этом наш разговор закончился. Через пару дней я снова задал ему этот вопрос и снова получил тот же ответ. И вот уже сентябрь на исходе, а водил у нас как не было, так и нет.

Вообще решить эту проблему для меня плёвое дело. Нужно, только вот прямо здесь, из буровых труб, которые всё время валяются под ногами на каждом шагу и которые исчезают только перед приездом крупного начальства, а потом появляются опять на своих рабочих местах, подобрать 15’ буровую трубу. Нарезать её на два 2.7 метровых отрезка. Потом пойти в поселковое сельпо за 96-ти градусным ресурсом. Потом, с этим ресурсом в одной руке и кусками труб в другой, отправиться в кузнечный цех Рыбкомбината. Там, без лишних слов, отдать этот ресурс в рабочие руки, которые тут же сплющат концы этих труб и проварят в них отверстия. Затем соединят два конца этих труб, проденут в них серьгу, заварят её и возвратят мне уже готовые водила. После этого мне остаётся только возвратиться к себе на базу, где стоит наш балок-сейсмостанция, в ожидании долгожданных водил. И на всё- про всё это, мне потребовалось бы полрабочего дня. Но всё это мне делать не положено. Всё это, было положено сделать, либо начальнику партии, либо его заместителю, либо механику. Но никто из них не пошевелил пальцем, чтобы сделать это. Октябрь уж наступил, на материке “уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей”, а Тазовская тундра уже вовсю полностью покрывается снежным покровом. Мы с Юрой уже полностью готовы к началу зимних полевых работ : сняты все положенные стандартные аппаратурные ленты, готова зимняя сейсмическая коса, отстреляна важная идентичность каналов и отбракованы сейсмоприемники, половина которых после летних речных работ пришла в негодность. Новая сейсмическая аппаратура не вызвала у нас никаких вопросов.

И наступило ответственное время опытных работ и решение одной из главных задач проекта:  разработки методики сейсморазведки, в вечной мерзлоте. А нашей сладкой парочки – Краевых всё ещё нет. Конечно, я не очень тяготился их отсутствием. Мне прежде всего нужны были союзники в моём противостоянии с Волковым. Ну и вообще, известно, что “одна голова – хорошо, а две – лучше!” Это были родственные мне души, с которыми я мог обсуждать не только партийные проблемы, но и простые человеческие проблемы. Но их всё нет. И было ясно, что они не очень спешат сюда, предпочитают бить баклуши в Салехарде или в Тюмени и вешать всем лапшу, что они обрабатывают несчастные 114 км. наших летних профилей или собирают несуществующий материал по Тазовску. Водил – по-прежнему нет. И я перестал дёргаться по этому поводу. Вообще, за время работы с Волковым у меня выработалась своеобразная тактика поведения, которая сводилась к примитивному фразеологизму – “дают – бери, не дают – не проси!” Такая тактика охраняла меня от лишних нервных перегрузок во взаимоотношениях с Владимиром Ивановичем и берегла мою энергию для непосредственной работы.

Конечно, я не смирился с этим и не собирался начать полевой сезон на мягком буксире, как заявил мне Волков. Об этом не могло быть и речи. Проводить полевые работы с балком сейсмостанции на мягком буксире, было бы просто безрассудством. Балок был бы неуправляемым, а от бесчисленных жестких рывков, при передвижении его по профилю, в конце концов, полетели бы гальванометры осциллографа и мы встали бы. При этом Волкову было достаточно сказать пару слов механику или заму, чтобы нам переставили водила с любого другого балка. В конце концов, я понял, что дело здесь гораздо серьёзнее. Что дело идет к противостоянию. . Стало ясно, что Волков решил сломить меня и подмять меня под себя и мне нужно готовиться к схватке не на жизнь, а на смерть.

При обычном раскладе вступать мне в открытую конфронтацию с Волковым и объявлять ему из-за водил демарш было бы самоубийством. Меня бы никто не поддержал. Краевы оставили свою кроху-дочку в далёком Свердловске и рванули сюда на Север, конечно, не для того, чтобы сражаться здесь на баррикадах за Марлена. Молодой экспедиции тоже совсем не к чему разборки в Заполярной партии, накануне начала принципиальных и ответственных полевых работ. Проще, без лишнего шума сменить настырного молодого оператора, на более податливого и послушного. Я мог одолеть Волкова только тактически, если он допустит грубый промах, а я должен был помочь ему его совершить. Я разработал тактику и начал готовить Волкову западню, в которую он должен был залезть.

Уже середина октября. В Тазовске рктическая зима уже готовится вступить в свои неоспоримые и жестокие права. По ночам над нашим головами развёртывались потрясающие воображение, сказочная феерии полярных сияний, из фиолетовых, оранжевых, голубых, коричневых и прочих красок и я, наконец, воочию познал это диво природы. На базе партии кипела напряжённая работа. С хмурых, полярных небес, время от времени, сыпала крупа, а работ и забот у партии, ещё было выше крыши. Прежде всего нужно было закончить строительные работы, связанные с нашими 4-мя 4-х квартирными щитовыми домами. Нужно было спешить, и до начала снегопада, хотя бы прикрыть их крышами. Одновременно, нужно было закончить оборудование и подготовку балков, к выезду в тундру, на полевые работу.

Царила немыслимая суета и суматоха. Кругом валялись буровые трубы, доски, брёвна, возвышались кучи строительного и бытового мусора. Пахло дерьмом – собачьим и человеческим. Барабанные перепонки не выдерживали мата, стоявшего сплошной стеной в воздухе. Под ногами вертелись местные одичавшие лайки-альбиносы, выпрашивавшие у всех что-нибудь себе на пропитание. Они попадали под ноги озлобленных строительных рабочих, которые пинали их ногами, а заодно проклинали Волкова и свою собачью жизнь Тут же непрерывно лязгали своими гусеницами наши железные кони, которые, за исключением двух новеньких С-100, скорее напоминали клячей, сбежавших с живодёрни. Их непрерывно разбирали и собирали, в отчаянных попытках реанимировать и вернуть к жизни, к началу полевых работ, которые приближались с катастрофической быстротой.

На задворках базы визжали и надрывались наши буровые станки, которые уже больше месяца испытывали своё и наше терпение, и отчаянно пытались одолеть местную мерзлоту и проникнуть в глубь земли, с помощью новейшей технологии, основанной на продувке скважин воздухом. Но дальше 3-х метров у них дело не шло, после этого они ломались и вставали в ожидании зап. частей из местного Рыбкомбината или из Салехарда. А посреди этого вселенского хаоса стоял невозмутимый Волков. К нему непрерывно кто-то подходил и отходил. Подходили в надежде как-то разрешить свою ситуацию, а потом отходили от него, осыпая его потоком брани. Но по большому счёту, Волков здесь был не причем. Каждый из нас, на его месте оказался бы точно в такой же ситуации.

Партия упустила своё время. Партия растратила своё драгоценное время, отпущенное ей для подготовке к первым отечественным, сейсмическим работам в Арктике, на суетливые и абсолютно бесполезные, сейсмические зондирования, на Обских протоках. Проектный Тазовский речной профиль отпал само собой. А наши зондирования на Обских протоках, были просто “отмазкой”, необходимой команде проектировщиков, во главе с Вадимом Бованенко, а заодно и самой ЯНКГРЭ, для отмывания Заполярных денег. Начальной тактикой моего противостояния с Волковым, стала тактика демонстрации ему моей лояльности. И я показал ему , что я смирился с мягкими водилами на нашем балке. Наши отношения наладились и мы могли обсуждать что угодно, но только не водила на нашем балке. Своими дальнейшими действиями, я продолжал убеждать его в моей полной лояльности.  К этому времени, для меня настали самые ответственные дни. Согласно проекту мы начинали опытные работы и мне нужно было получить первые отражения в неведомых сейсмогеологических условиях. Мы начали с пикетов на пойме Таза, поскольку всегда считалось, что пойма в Зап. Сибири обладает самыми благоприятными сейсмогеологическими условиями. Эти пикеты располагались как раз под базой партии и чтобы достичь их, нам нужно было спуститься на 70-80 метров по крутому склону надпойменной террасы, но в соответствии с выбранной тактикой, я беспрекословно согласился выполнить их на мягком буксире. Это оказалось серьёзным испытанием для нашего балка, для нашей станции и для нас самих. Мы начали спуск по склону на пойму, выбирая самые пологие участки. И вот на одном из таких участков, когда наш трактор спускался по дуге наискосок по склону, наш балок пошёл юзом вниз по склону, не обращая никакого внимания на движение нашего трактора. Мы, все сидящие в балке замерли, ожидая наихудшего. Балок набирал скорость и мы, как только балок выбрал бы весь свободный трос, должны были либо перевернуться, либо, в лучшем случае, упасть на бок. К счастью, в самый последний момент, наш балок левым полозом саней зацепился за правую гусеницу трактора и остановился.

Мы отстреляли в пойме несколько пикетов. Как мы и ожидали, сейсмогеологические условия здесь оказались благоприятные. Мерзлоты здесь не было и к нашей великой радости, нам без особых проблем с бурением и с помощью небольших зарядов, удалось зарегистрировать качественные проектные, целевые отражения. Но это была пойма, а наши проектные профиля располагались на надпойменной террасе в тундре, в совсем других условиях вечной мерзлоты. Я продолжаю демонстрировать свою лояльность Волкову и через пару дней выезжаю на мягком тросе, на опытные работы в двух километрах от посёлка, на надпойменной террасе в тундре, а это означаетё, что наше противостояние вступает в решающую фазу…

Опытные работы в тундре, сразу прояснили ситуацию и подсказали нам предварительную технологию наших зимних, проектных работ в тундре, но главный итог этих опытных работ был в том, что “худо или бедно ” мы здесь, также смогли получить отражения, которые  зарегистрировали в пойме, хотя и худшего качества и с неизмеримо большими трудностями. При проведении этих работ, мы сразу высветили основные проблемы Заполярной сейсморазведки.

Во-первых, постоянный ветер в тундре, вызывал интенсивные ветровые помеха, которые снижали качество регистрируемых сейсмограмм или вообще исключали возможность их приёма. Чтобы противостоять этим помехам, мы погружали приёмную линию, как можно глубже в снежный покров тундры и дожидались, когда её надёжно заметёт поземка, а затем, уже ночью, дожидались момента, когда ветер успокоится, и принимали взрыв.
Во-вторых, вечная мерзлота в верхней части разреза значительно ухудшало условия возбуждения и приёма и вызывало увеличение тротилового заряда не менее чем в 10 раз. Так, если в пойме нам удалось получить отражения при величине зарядов до 5 кг., то здесь, заряды достигли сумасшедшей величины – 50 кг. А это серьёзно усложняло технологию наших полевых наблюдений. Такая величина заряда сразу разрушала скважину и исключала возможность её использования для повторного взрыва, не говоря уже о том, что приготовить и погрузить его в скважину на заданную глубину. Это требовало серьёзных напряжений от взрывников, а его подрыв, не много не мало, означал взрыв бомбы среднего калибра.

Выданные мне рекомендации, от экспедиционных и других сейсморазведочных авторитетов, об укупорке скважин снегом, для подавления поверхностных и звуковых волн-помех, в наших условиях при таких зарядах, выглядели просто смехотворными. Единственным решением здесь, могло быть только обычная заливка скважин водой. Но мы к этому были совершенно не готовы. Для этого, нам нужно было срочно изготовить водовозку, с автоматическим забором воды и подогревом. Кроме того раздобыть воду, в промерзающих насквозь Заполярных озерах, само по себе представляло непростую задачу.

В-третьих, для проведения опытных работ нам, прежде всего, нужны были скважины. И это оказалось для нас самой главной проблемой. За четверо суток круглосуточного бурения наши станки, в конце концов отказавшись от продувки воздухом, пробурили всего шесть 10-15 метровых скважин, а потом вышли из строя, и наш оптимизм, в отношении приближающихся зимних работ в тундре, упал до нуля. Конец октября. С аккорда в -40С, в свои права в Тазовск, вступает Полярная зима. Появляются Краевы. Щитовой дом, где выделена им квартира – не готов. Сама квартира – не готова тоже и в ней живут строители, и Краевы с головой погружаются в квартирные разборки, а до всего прочего им, естественно, дела нет.




04. Два сапога.





18 июня, а у нас за душой, нет ни единого отстрелянного речного километра. Партии грозит полный провал и всё идет к административной разборке в экспедиции. Но нам дают ещё последний шанс проявить себя и приготовили для нас речной профиль, в одной из проток Оби. Мы опять на том же пирсе. Наш энтузиазм на нуле, и мы без лишних слов заходим на наши плав-средства и, не ожидая ничего путного, отправляемся на приготовленный профиль. Начинаем стрелять. Первый взрыв, первая сейсмограмма и мы – в недоумении…. Сенсация или артефакт… Известно, что при проектировании сейсмических, всегда используют или иную геологическую модель, под которой понимается вся геолого-геофизическая информация, которая получена в данный момент о районе работ. К такой информации, относятся все предыдущие геофизические работы и, в первую очередь сейсмические работы, а также геофизические исследования или каротаж, выполненный в ближайшей опорной, глубокой скважине. Назначением сейсмического каротажа, в частности, является привязка, наблюдаемых сейсмических отражений к тем или другим, геологическим границам. Минимальной информацией, которой при этом должна обладать геологическая модель, являются сведения о глубине кристаллического фундамента в районе работ. Важность этой информации вызвано тем, что геологические структуры, в которых образуются или куда мигрируют углеводороды, связаны с мезозойской осадочной толщей, которая залегает на палеозоском кристаллическом фундаменте, в котором априори исключено наличие УВ.

Ближайшая глубокая скважина –Берёзовская опорная глубокая скважина, которая вскрыла кристаллический фундамент и из которой в 1953 году произошёл аварийный выброс газа, располагалась на расстоянии порядка 500 км, а площади, построенную на основе имеющейся информации.
Но модель, которую мы имели на руках, на основе данных в гео-фондах Тюмени и Салехарда, умещалась в короткой реплике : “ Глубина фундамента в районе Салехарда составляет ~ 700-1000м ”, а отражения, которое мы зарегистрировали на первых сейсмограммах, однозначно были связаны с отражающей границей, вблизи фундамента или с самим фундаментом на глубине, порядка 300 метров.
Краев, с апломбом бывшего комсомольского вожака, сразу же обвинил меня и мою старушку станцию, в регистрации аппаратурных фантомов. Но, в конце концов, мы разобрались. Станция и я были реабилитированы. А это было уже что-то новое в геологии Ямала и мы с Краевым сразу почувствовали свою значимость и воспрянули духом.
Разобравшись с палеозойским фундаментом, мы начинаем бороться с плоской волной-помехой, которую мы регистрируем в области первых вступлений, которая оказалась головной волной, от кровли палеозоя и которая настойчиво вылезала на всех наших сейсмограммах, начиная с трехсот метров. Никакие технические приемы в каналах приема и возбуждения, нам не помогали и было ясно, что нам нужны методические приемы: изменять методику наблюдений и переходить на сокращенный 250-ти метровый интервал наблюдений и одноточечную систему отстрела. Это означало отступление от проекта и необходимость согласования с экспедицией. Мы “на коленках” переписываем проект, в котором уже очень мало остаётся от его первоначального варианта. Запрашиваем экспедицию и ждем.

Стоит короткое Полярное лето. Над головой, почти в зените, 24 часа висит в знойном мареве солнце, и не располагает нас к суете, а наш излишний энтузиазм мы отдаём нашему полевому общепиту, расположенному на нашем плашкоуте, разделённом перегородками на отдельные каюты и превращённому в полевое общежитие.
Мы питаемся по высшему разряду. Рыба. Грибы. Тушенка с всемирным брендом “ Великая Китайская Стена,” соперничают за места в наших желудках. Мы наращиваем свои килограммы… но, к сожалению, не километры.
Мы продолжаем ждать сообщений из экспедиции. Волков учит Анечку премудростям радиодела и жизни, а Краев отдался своему новому хобби:  денно и нощно вялит, приобретённых на берегу, муксунов на капитанском мостике нашего многофункционального “Ак. Заварицкого”, который был в нашей партии и буксиром, и камералкой, и ещё бог знает чем. Муксуны на капитанском мостике истекают своим тягучим янтарным жиром и источают умопомрачительный аромат, способный кого угодно свести с ума. И Аркадий, не щадя живота, защищает их от алчных посягательств многочисленных любителей закусить свежей строганиной. Мы ждем – день- лва –три…

Прошло уже половина календарного времени проектных летних работ, а у нас с Гулькин нос отработанных км.. Ветра в протоке почти нет. Стоит идеальная погода для речных работ. Аркадий с Зиной с продолжают сушить муксуны. Волков продолжает настойчиво обхаживает Анечку. А мы продолжаем ждать решение экспедиции и изнываем от безделья и жары, а наши летние работы плавно переходят в уже надоевший и утомительный пикник на Обской протоке.
Я не выдерживаю первый. Я хорошо понимаю, что за этот пикник я буду отвечать первый. Об этом мне доходчиво объяснили ещё в Тюмени, когда назначали меня оператором. Я давлю на Краева, тот на Волкова и тот, в конце концов, сдаётся и сдаёт партию в наши руки.

Краев был не только бывший комсомольский функционер. Он был ещё умница от природы.. Мне нужно было ограждение от Волкова. И Краев был идеальный случай для этого. Я не мог и не хотел участвовать в партийных политических разборках. Я был и рабочим механизмом в партии, и должен был исполнять в ней роль метронома. И в этой, полуживой партии, я не должен был допускать ни больших, ни малых оплошностей Краев постепенно и умело изолировал Волкова от меня. Он стал буфером между мной и Волковым. Конечно, сказался его опыт работы на посту секретаря комсомольской организации Свердловского Горного. Он был типичным партийным функционером, но с незаурядным аналитическим умом. Он никогда не лез на рожон и всё тщательно просчитывал. Он просчитается только один раз и нелепо, но это, уже много лет позже…..
Мы идеально подходили друг для друга. Мы были близнецы и по возрасту, и по образованию, и по своим взглядам на жизнь. Мы понимали друг друга с полу слова. Мы были  – два сапога пара. Возможно, с той лишь только разницей, что Аркадий был политиком, наверное, с пелёнок, а я скорее – бойцом с того же возраста. Аркадий вступил в партию ещё в институте, в середине пятидесятых, Когда многим в стране уже стало ясно, что КПСС не несёт никаких светлых идеалов, а это просто партия власти и карьеристов. Но он держал нос по ветру и тотчас вернул партбилет в 90-х, когда партия потеряла власть. Он хотел делить с партией её дивиденды, но отнюдь не её проблемы.
Мы сокращаем взрывной интервал и переходим на одноточечную методику со взрывами в центре приемной линии и устремляемся вперёд…Партия сразу ожила. Все почувствовали вкус работы, значимость своих трудов и заодно и свою значимость. Ведь в каждом из нас, и в ИТР и в рабочих, несмотря на присущий нам изначальный материализм и алчность, всё-таки в глубине, лежало затаённое желание чувствовать себя первооткрывателем Ямальских недр. Но устремляться нам особенно было некуда. Эти Обские протоки могли свести с ума самого флегматичного оператора. Их коварство не знало предела. Они либо запирали себя от нас своими мелями сразу на входе, либо впускали нас, а затем сажали на мели и пытались удержать на них навечно. Каждая посадка на мель нашей самоходной баржи, где стояла наша станция, был для меня страшный стресс. Все наши последующие многочисленные попытки сняться с этой мели превращались для меня в кошмарный сон наяву. При каждой такой попытке коса приемной лини, оказывалась в страшной близости от кормы самоходки и в любой момент могла быть затянута под неё и намотана на винт. А это означало бы полное прекращение наших работ на неопределённый срок. Длина этих проток не превышала 5-7 км., и мы не могли на них разогнаться и добиться более или менее нормального темпа работ. К тому же их ширина была явно недостаточна для маневрирования в них с нашими громоздкими гидромониторами
Конечно, ещё сказывалось и ограниченность наших тягловых сил. У нас был только один буксирный катер – 150-ти сильный катер типа “Ярославец”, который был задействован для перестановки наших гидромониторов с пикета на пикет. Больше буксирных катеров в партии не было, и когда на нем отправлялись в Салехард за продуктами, работы просто прекращались на 2 и более дней. К тому же, речные волки этого катера время от времени вносили серьезный переполох в нашу и без того хлопотливую жизнь своими нестандартными действиями – как то – наматывали трос на винт этого единственного нашего буксира или придумывали что-нибудь ещё. Ну и наконец, банный день или массовый алкогольный пикник до посинения и одурения, явно не прибавлял нам количество отстрелянных речных километров и не способствовал выполнению нашего проектного задания, которое, даже страшно подумать, было рассчитано из средней производительности многолетних, укомплектованных и оснащенных Березовских партий, и с бурением не в мерзлоте, как, в основном, приходилось нам, а в обычных породах.