Преждевременная кончина





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя осточертевшие за зиму полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющемуся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей. Мы стоим, и нам не верится, что это конец! Конец Заполярной зиме, с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидишь в балке, не рискуя выйти из него, ни без надобности, ни по надобности . Мы стоим, мы не работаем. Накануне, у нас кончилась взрывчатка. Вот, вот должен появиться трактор с грузом взрывчатки. Вот он! Ещё немного и я снова начну оставлять за собой километры отстрелянных сейсмических профилей, и снова продолжу свою борьбу с этой упрямой структурой, которая, совсем как юная дева, не желает отдаться нам в руки и предстать перед нами во всей своёй первозданной красе. Но что это!? А где же взрывчатка? Ко мне подходит тракторист и передает мне записку. Я знаю, что в ней! -“Работы прекратить! Начать перебазировку отряда на базу! Краев” Из меня как будто вытащили становой хребет и я сразу обмяк. С начала полевых работ я жил под непрерывный аккомпанемент команд: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!” Именно, под аккомпанемент моих команд, партия жила и шаг за шагом двигалась вперёд, к выполнению своих задач, несмотря на все препятствия, стоявшие на нашем пути. А что теперь?

Вот и традиционный, прощальный салют, по случаю окончания полевого сезона.  Я стою перед своим отрядом, почти 30 человек. Вот они – все такие разные. Но всех их сюда, на край земли, загнала безжалостная судьба в поисках заработка. Вот они стоят передо мной. Молодые и немолодые. Красивые и не красивые. Испитые и не очень. Работящие и забулдыги. Совестливые и без совести. Толковые и бестолковые. Но сейчас все они – мои родные, мои самые близкие люди на земле, Мои братья по крови и по оружию, потому что мы все вместе, бок о бок, рука об руку, проделали этот сумасшедший Заполярный путь, длиной в 220 погонных,сейсмических километров. Они знают это, и они стоят гордые за себя и друг за друга. Они стоят и, все как один, внимательно смотрят на меня – на 24 -летнего парня и ждут услышать нужные им слова .

-“Друзья мои,” – начал я. -“Мы прошли вместе трудный путь! Но я верю, что мы его прошли не зря! А когда здесь ударит фонтан газа, люди вспомнят о нас и скажут нам своё спасибо!” И в этом Заполярном зимнем сезоне звучат мои последние команды :– “Приготовиться! Внимание! Огонь!”   В воздух взлетает столб снега с грязью. Летят обломки ящика из под взрывчатки. Мы все дружно кричим:-” Ура! Ура! Ура! “В воздух летят наши шапки. Мы все стоим счастливые. Мы победили эту суровую Заполярную тундру, а заодно и самих себя. Я сказал пророческие слова про фонтан газа. А всё прочее: так это была обычная красивая ложь или туфта. Сердца людей в этот момент хотели услышать слова благодарности , и я пообещал им её, от имени потомков.

А почему все таки туфта?! Так ведь известно, что людская память и благодарность – это вещи тонкие. Полевой сезон окончен. Но вожделенная структура, так до конца, нам и не отдалась. Она виляла своей юго-восточной периклиналью, до самого последнего момента, совсем как уличная красотка виляет своим задом. То она ускользала от нас в одну сторону, то в другую, то начинала опускаться вниз и манила нас за собой. А мы потирали руки и считали, что она уже – наша! Но затем она возвращалась обратно, и мы оставались с носом. Нам не хватало каких – то 30-40 метров погружения, её юго-восточной периклинали, чтобы выложить её на стол Зап. Сибирским геофизикам и сказать: – “Смотрите, какую Заполярную кралю мы отхватили!”

Её размеры уже достигли 100-120 квадратных км, а амплитуда северо-западного борта приближалась к 80 м. Это была в этот момент – самая крупная структура на севере Зап. Сибири. Доразведку этой злосчастной периклинали мы отложили на будущий год. Краев, конечно, поспешил с окончанием работ. Мы могли, как минимум, отстрелять ещё километров 20! Но, не имея опыта зимних полевых работ,ему было трудно принять решение, и он просто решил не рисковать. Смешно! Ведь, вся наша полевая работа – это сплошной каждодневный риск. Я отдаю последние команды, залезаю в трактор и начинаю перебазировку отряда на базу. Все! Конец полевых работ! Конец сезона! Нет, для меня, это была его преждевременная кончина.

Я залезаю в трактор на своё любимое место, слева от тракториста. В тот самый угол, где я совсем недавно так яростно сражался за свою драгоценную жизнь. Не в этом углу и не этом тракторе, конечно! Соединяю руки в замок, засовываю их между коленок и предаюсь своим невесёлым мыслям, о своём ближайшем будущем. Я еду в Тазовск, на базу партии, с её замёрзших кучами помоек и бегающими среди них стаями голодных, полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами. Я покидаю “Город Солнца.”  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца.” Наш полевой отряд или наше мобильное поселение, было нашим “Городом Солнца.”

“А что хихикать то?” – Да, у нас не было тёплых туалетов, а всё остальное – так один к одному! Не было “праздных негодяев и тунеядцев” , не было мордобоя и насильников. Был “сухой закон”. Ну, не было заморских фруктов и бананов, зато в отношении осетрины, строганины и икры, мы были впереди планеты всей! Не было ни ксенофобий, ни русофобий и вообще, никаких фобий! И, наконец, я, начальник отряда – был верховным правителем или олигархом этого “Города Солнца.”  Это всё осталось позади! Теперь в Тазовске, до начала летних полевых работ, мы все будем обычными Тазовскими поселенцами и будем жить среди пьяных разборок и мордобоя!

Я сижу в тракторе на своём любимом месте: слева от тракториста. Мне порой кажется, что в тракторах я езжу уже с пеленок. Хотя, конечно, моя тракторная жизнь началась только в Хантах. Но, по настоящему, только здесь, в Тазовской тундре. И этим делом мне здесь приходилось заниматься вопреки моему желанию, но по жестокой нужде.
А где теперь будет мое место, на этой вонючей базе партии в Тазовске, с её Эверестами замёрзших помоек и экскрементов, и голодными стаями полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами.
Она виляла своей юго-восточной периклиналью до самого последнего момент. Она то задирала её вверх и говорила нам. ‘Я – не объект Ваших поисков. Я – просто нос или структурный выступ на борту регионального подъёма! ” То вдруг она начинала потихоньку опускаться, как бы приглашая нас следовать за ней и говоря нам – “ Я и есть та структура 3-го порядка, перспективная на УВ, которую Вы ищете.” Ах! Как нам не хватает этих проклятых Заполярные 40-50-ти градусных морозов с их сногсшибательными и вьюгами! Но нет! Их их уже нет и в помине!

Поэтому, имея хотя и сугубо предварительную, структурную карту северной периклинали, выявленного поднятия, полученную в результате работ в зимнем сезоне 1959/60 г., мы считали своим долгом заложить скважину не в п. Тазовском, как это предлагалось экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него.
Предлагаемая нами точка (мыс Мамеевский) попадала в контур наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. Препирательства с экспедицией продолжались по радио около месяца. Благодаря поддержке Г.Д. Суркова, победила наша точка зрения. И вот результаты второго зимнего сезона подтвердили, что точка
для бурения скважины Р-1 оказалась, действительно, в присводной части Тазовского поднятия и вероятность подсечения скважиной залежей нефти и газа, если они есть, становилась значительной.
Операторская работа на Заполярном профиле имеет свои отличительные Заполярные особенности. Здесь нет того ритма работы, который присущ южным партиям. Здесь мне нужно сделать в лучшем случае 4 сейсмограммы за сутки. И кажется, что всё остальное время, я могу валяться на своих операторских нарах и слушать в свободном доступе томные и зовущие голоса Западных див, или листать, привезенный оленями, последний глянец.

Увы, здесь всё с точностью до наоборот! Я здесь в напряжении, все 24 часа. В лучшем случае, могу спать только урывками. Ночью мне, естественно, не до сна, потому что, именно на это время суток, в основном, приходятся те короткие интервалы затишья, которые позволяют нам зарегистрировать качественные сейсмограммы, с минимальным уровнем ветровых помех. А днём! Днем я должен быть готов поймать затишье, если оно  наступит. И вообще день на профиле – это есть рабочий день и у людей всегда возникают вопросы, которые требуют моего участия.

Вообще Заполярный полевой сейсмоотряд, чем-то напоминает экипаж небольшого судна, а наша месячная вахта – месячное каботажное плавание. За бортом, вернее, за пределами балка – минус 40, с пронизывающим ветром, а каждый балок: маленькая,уютная кают-компания. Днем, Вы можете удалиться от отряда только в пределах видимости балков. Иначе, Вы сразу же теряете ориентировку и шансы возвратиться обратно, в свою уютную и тёплую кают-компанию. Ночью же или в пургу – эта дистанция определяется  светящимися фарами, круглосуточно работающих тракторов. Здесь круглосуточно накалены чугунные буржуйки. И это моя головная боль. Каждый год, зимой, в Западносибирских сейсмических партиях, горят балки и, порой, вместе с их обитателями. Я не забываю об этом ни на секунду. Первый взгляд при входе в любой балок, в окрестность буржуйки: – “Не виднеется ли, предательская баночка с соляркой?” Наказание следует беспощадное – вплоть, до отправки на базу.
Ночным бдением занимался я сам. И  никому не доверял его, хотя бы потому, что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог сказать: можно работать или нет.

Заполярная ночь. Я сижу в своём полутёмном балке. Из батарейной “Родины,” из горлышка заокеанской шансонетки, льётся томное эротическое танго, прерываемое время от времени, мощным всхрапыванием со свистом, моего помощника, моего верного Санчо Панчо – Левы Кузнецова. Мы с Лёвушкой были одного поля ягоды. Мы были заводные до ужаса. Кажется, на спор или на слабо, мы готовы были снять с себя штаны и голыми задницами, сесть, хоть на сковородку с раскалённым маслом. Свои задницы сразу мы насиловать не стали, только потому, что решили проделать это сначала с нашими бесшабашными головами. И мы при первом же удобном случае на слабо, выкинули свои ушанки в ближайший Заполярный сугроб до ближайшего Заполярного лета. Аналогичные процедуры с полушубками и прочей одёжной атрибутикой, мы решили отложить до лета. Не всё сразу! Step by step!

Я включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников, начинаю готовиться зарегистрировать очередную сейсмограмму и к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне, и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра.

Взрывники с заряженными и залитыми скважинами, у меня на связи и ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму,Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев из-за лентопротяжки. Ну с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. И вот уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным равномерным тарахтеньем мощных тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива – Флёра, с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих фигурок. Проходит 1 час. То же самое. Наконец, приходит Флёра и потупись, смущенно говорит: “Девочки не хотят выходить”. Что?! Я не ослышался. Это что “Локаут?! Бунт на корабле?!” Это что, они взяли пример с меня?! Но я не Волков! И я от сейсмокосы их отлучать  не буду! Мало того, я им дам досмотреть их ночные рандеву во сне, с любимыми. Мы с Лёвушкой, действительно, не стали больше тревожить девочек. Собрались и вышли собирать приёмную линию вместо них. На это у нас ушло два с лишним часа. Потом мы переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. И опять у нас на это ушло столько же времени. Но к этому моменту, уже поднялся ветер, который и не дал нам начать работать на новой стоянке. Вообще, прежде чем начать взрывать и регистрировать отражения, мы обычно дожидались, пока Заполярная позёмка не укроет плотным саваном нашу приемную линию, и не сведёт к минимуму, постоянные ветровые помехи. Но вот в  балок начали заглядывать  выспавшиеся и отдохнувшие девушки, а мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.




Хлеба и крови





Вечером, мы опять собрались в своём конференц-зале. В зале был полный аншлаг. Сидячих мест не было и люди стояли. Все понимали – грядут перемены и все хотели быть непосредственными участниками этих исторических событий. Да и потом, в этой серой однообразной повседневной заполярной жизни, люди просто жаждали зрелища и … крови. Появился Хамуев. Не один, а с представителем Тазовского Райкома партии. Волков был коммунистом и номенклатурным работником, и его судьба не могла решаться, без участия местного Райкома. Хамуев был краток. Взяв слово, он сразу объявил: – “Начальник партии, В.И.Волков, не справился со своими обязанностями, провалил подготовку к полевым работам, не нашёл общего языка с коллективом, не выполнил указаний начальника экспедиции, и ввиду полной дискредитации себя как руководителя, приказом по экспедиции, отстраняется от обязанностей начальника партии” . Формулировка была жесткая, но далеко необъективная. Волков, конечно, был бездарь, но не до такой степени. Просто экспедиции надоели наши склоки, и она сделала ставку, на нас с Краевым. А всё остальное было делом техники. И начальником партии, через две недели после своего приезда, становится Краев , который в жизни не видел зимних полевых работ. А через сорок лет, он в своих интернет мемуарах,  выкидывает наше противостояние с Волковым. А его снятие представляет, как прямой результат своих собственных усилий.




Ва-банк!





Но вот, 10 ноября – день начала полевых работ по проекту. У каждого, более или менее значимого функционера, в ТГУ, в кабинетах, на стенках, висят таблицы, со сроками начала полевых работ, каждой Западно – Сибирской с/п. Что – что! А с этим шутки плохи. Волков прекрасно знает об этом и накануне, вручает мне приказ, о выезде моего сейсмоотряда на полевые работы, на профиль, расположенный в пойме Таза. Он уже забыл о нашем противостоянии и уверен в моей полной лояльности и делает шаг к яме, вырытой для него.

Для меня наступает момент истины. Если я выезжаю на профиль, на мягком буксире, то я из оператора Заполярной с/п, превращаюсь в послушную, лояльную шестёрку Волкова. И я иду… Я иду – “Ва-банк!” Я хочу снять банк, в котором лежит карьера Волкова. Я ставлю на кон свою вымученную карьеру – карьеру оператора СС. Я отказываюсь выезжать на профиль на мягком буксире! Ничего подобного, вероятно, в истории Западно Сибирской сейсморазведки ещё не было. Оператор с/п – против начальника с/п. Волков тотчас отстраняет меня от работ и снимает  с должности начальника отряда… И партия парализована. Партия стоит. А Волков… А Волков сидит в своей волчьей яме. Сам он уже оттуда не вылезет. Его оттуда могут вытащить только экспедиционные функционеры. И… И могут засунуть туда меня. А что делает Краев? Он не идет к Волкову, который всего 10 дней назад дал им с Зиной квартиру и осчастливил их до небес! И не говорит ему: – “Ты что делаешь, старый дурак!? Давай, поставь ему водилу с любого балка, и пусть  едет и начинает работать!” Нет! Он не делает этого. Он не усаживает нас с Волковым за стол с пол литром и не говорит: – “Да, что Вы мужики не поделили?! Да бросьте Вы это!” Нет! Он и этого не делает.

Краев идёт на почту и даёт телеграмму: – “Волков снял Марлена! Партия стоит! Принимайте меры!” Он прекрасно понимает, что в этом противостоянии Волкова с Марленом, у него беспроигрышная позиция. Нужно только подождать. Не нужно лезть на рожон, в эту мясорубку с непредсказуемым финалом. Нужно только выждать. Если приезжают и снимают Марлена, он спокойно продолжает свою работу с Волковым. А если приезжают и снимают Волкова, то тогда … Краев – отличный тактик и политик, он прекрасно знает, что тогда… Он всё просчитал и не в его природе делать резкие движения.



“Мы наш, мы новый мир построим.”





На Ноябрьские, мы, все молодые спецы из Москвы, Свердловска и Томска, собрались у Краевых, в их, только что отштукатуренной и побеленной квартире. Среди нас уже был, вновь прибывший, Лёва Кузнецов – выпускник Томского Политеха. Это был мой новый помощник, вместо Юры Ратовского, с которым я, с большим сожалением, был вынужден расстаться. Его переводили в другую партию – то ли оператором, то ли для усиления.. На столе стояла бутылка спирта и… Нет! Хвоста селедки не было… Зато, была строганина из муксуна, было навалом осетровой икры, с местного Тазовского Рыбкомбината, маринованные грибочки, огурчики, варёная оленина и прочее и прочее. А вот апельсинов и заморских бананов не было. С этим, здесь была большая проблема. Выпили – закусили и начали петь “геолога”и другие. Я было, по привычке, затянул соответственно празднику: – “Вставай проклятьем заклеймённый…  и “мы наш, мы новый мир построим …”, которую  выучил ещё в детском саду. Но Краевы меня не поддержали. Или подзабыли слова, или решили, что с них уже хватит строить и штукатурить.




Революционный дизайн





Ратовский был уже здесь. Он сосредоточенно готовит сейсмичесую косу к зимним работам. Мы с ним обговорили наши ближайшие планы и начали их реализовывать. Начали, прежде всего, с обустройства нашего балка-станции. Мы поблагодарили Волкова и его толкового зама, Николая Георгиевича Калинина, за заботу и получили со склада положенные для станции, порядка двадцать с лишним, оленьих шкур. Мы, конечно,  пожалели этих бедных животных, но было уже поздно и уже ничем помочь не могли. Да, и к тому же, это были бы крокодиловы слёзы. Потом, опять таки, благодаря щедрости нашего руководства, мы обили наш балок драпировочным материалом, из местного промтоварного сельпо. И наш балок с белоснежными занавесками на окошках, постепенно начал приобретать дизайн номера люкс, в гостинице областного масштаба. Потом мы приступили к установке станции. И здесь меня ждал неожиданный приятный сюрприз. В партии, меня ждала новенькая, одна из первых, выпущенных в стране – сейсмостанция ПСС-24п или переносная сейсмическая станция, 24-х канальная, а прообразом этой станции, конечно, была моя шведка, с которой я начинал  операторскую карьеру, в Хантах.

В комплект ПСС-ки, входили две железные рамы, на которые крепились усилители. Мы их установили сверху, на одну из нижних нар, которая располагалась напротив входной двери. Между этим стойками, мы укрепили КИП или контрольно измерительную панель. Но всё это напрашивалось само собой. А вот что мы сообразили от себя, так это укрепить осциллограф станции – самый нежный блок ПСС-ки, на подвесных ремнях к верхним нарам. Это было революционное решение. Мы защитили осциллограф от всех механических сотрясений, а себя от всех будущих, нервных потрясений. В непосредственной близости от правой стойки усилителей, мы поставили проявительскую с тремя бачками: бачок для проявления, бачок для промывки и бачок с фиксажем. Это всё было хозяйство нашей проявительницы, с ролью которой у нас отлично справлялась Флёра Абдурахманова. Дальше, за проявительской в углу балка, у нас стояла наша всеобщая любимица: советская чугунная буржуйка, творение бурных, НЭПовских времен. Под нарами, на которых возвышались стойки усилителей, находились основной комплект аккумуляторов, подсоединённых к станции. Другой комплект аккумуляторов, для освещения и прочих нужд, находился под рабочим столом, на противоположной стороне балка. В балке на верхних нарах было два спальных места. Одно – для меня, другое – для моего помощника.




Не напрягайся и не траться.




И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа, остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек, а слева, тянется лента Таза, с причаленными к берегу или к импровизированным причалам, большими и малыми судами. Изредка, навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже август и зима стучит в окно. Все одеты по – зимнему, в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую, надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него, слева от меня на пригорке, возникает деревянное здание поселковой больницы, с белыми занавесочками в окнах, и с 5-тью местами. Здесь, в поселке не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают,  Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе смертное ложе.




Два сапога




Краев был не только бывший комсомольский функционер. Он был ещё умница от природы. Мне нужно было ограждение от Волкова, а Краев был идеальным человеком для этого. Я не мог и не хотел участвовать в партийных политических разборках. От моей работы в партии, зависело слишком много или вернее все. Я был рабочим механизмом в партии и должен был исполнять роль метронома. Я не мог ошибаться и допускать каких – либо оплошностей, в этой, полуживой партии, а Краев постепенно и умело изолировал Волкова от меня. Он стал буфером между мной и Волковым. Конечно, сказался его большой опыт работы на посту секретаря  комсомольской организации в Свердловском  Горном. Это был типичный, партийный функционер, но с незаурядным аналитическим умом. Он не лез никуда на рожон и всё тщательно просчитывал. Он просчитается в жизни, наверное, только один раз, когда много лет спустя, по нелепой случайности, погибнет под колёсами машины, у порога своей Московской квартиры.

Мы идеально подходили друг для друга. Мы были близнецы и по возрасту, и по образованию и по интеллекту. Мы понимали друг друга, с полу слова. . Мы были два сапога пара, с той лишь разницей, что Аркадий, был политиком, наверное, с пелёнок, а я – бойцом, с того же возраста. Аркадий вступил в партию ещё в институте, в середине пятидесятых, когда каждому дебилу в стране, уже стало ясно, что КПСС не несёт никаких светлых идеалов, а это просто партия власти и карьеристов. Но он держал нос по ветру и тотчас вернул партбилет в 90-х, когда партия потеряла власть. Он хотел делить с партией её дивиденды, но отнюдь не её проблемы.




27. Греховное деяние.





После окончания летних, речных работ на Пуре, в ноябре 60-го, в самом начале нашего второго, зимнего сезона в Тазовске, с целью завершения детализации Тазовской структуры, меня отправляют в отпуск за три года, и я практически пропускаю этот зимний сезон, а с Лёвушкой мы уже не пересекаемся, и я ничего о нём не слышу. Но вот, на календаре конец сентября 61-го, и я со своей Тарко-Салинской с/п 61-62, заканчиваю отстрел, 220 километрового речного профиля, по несудоходной и мелководной Пурпе. Причем половина его – это был не речной, а скорее земноводный профиль, потому что он стрелялся по Пурпе, при глубине воды, порядка 0.5м. Это было связано с тем, что я решил воспользоваться выпавшим мне шансом, и, наконец, разрешить загадку, мучившую всех нас, Зап. Сиб. геологов и геофизиков: каким глубинным структурным и тектоническим элементам, соответствуют мощные, аэро-гравио-магнитные аномалии, повсеместно наблюдаемые на территории Зап. Сибири. Именно, одна такая мощная, гравио-магнитная “клякса”, проектировалась на самое верховье Пурпе.
И я рискнул! По весеннему половодью, загнал свой речной отряд в немыслимое верховье Пурпе, под этой аномалией и оттуда, наша самоходка “Пышма”, по ниспадающей весенней воде, полтора месяца, круглосуточно скреблась на брюхе, по дну Пурпе.

За своё старание и рвение, мы были вознаграждены: нам удалось подсечь почти 400 метровый антиклинальный перегиб, который получит название Пурпейского вала, с которым будет связан Губкинский нефтяной гигант и ряд других месторождений. Открытие такого тектонического элемента, с приуроченными к нему месторождениями, вместе с появлением через три года, но уже без меня, в непосредственной близости от него, Уренгойского газового гиганта, по сути дела, означало появление новой газо-нефтеносной провинции, на Севере Зап. Сибири.
Но всё это будет потом, а пока всё это – белое пятно, и посередине этого белого пятна, я сейчас предаюсь своему любимому хобби, беззаботно болтаясь на фале, за бортом нашей плоскодонки “Пышмы.”

Стояла поздняя осень. Мы находились на пару сотен км. ниже Полярного круга и здесь, по берегам Пурпе, стояла, окрашенная в желтые, оранжевые и зелёные цвета, смешанная тайга из сосен, лиственниц, елей, берёз и осин. Кругом виднелись рябины, увешанные полновесными гроздьями ослепительно красных ягод. Гнуса, комара и прочей нечисти, в тайге уже не было и она, так и манила нас, побродить в чащах, по её смешанному, ягодно-грибному ковру из морошки, голубики, брусники, малины, черники, белых грибов, подосиновиков, рыжиков, моховиков, и пр.

Но никому из нашего отряда, делать этого  уже не хотелось, после моей последней, нечаянной встречи, лицом к лицу,с тремя маленькими забавными медвежатами, в сопровождении их, совсем не забавной мамаши. Но я, всё равно, продолжал бесстрашно болтаться за бортом “Пышмы”, и был уверен, что после нашей мирной встречи, мамаша этих забавных медвежат, не станет преследовать меня. Вдруг слышу, непривычный на нашей несудоходной и Богом забытой Пурпе, хорошо знакомый мне, мощный рокот 150-тисильного катера, из серии “Ярославец”.

Через несколько минут, под борт нашей “Пышмы”, швартуется “Академик Губкин “, который на летних речных работах, был в партии Быховского. На наш борт сходит Аркадий! Мы обнимаемся, тепло приветствуем друг друга и Аркадий передаёт мне лаконичный приказ по ЯНКГРЭ:  “Откомандировать начальника Тарко-Салинской с/п 61-62 Шарафутдинова М.С: в пос. “Тазовск”,“ для завершения перебазировки Тазовской с/п, в пос. Тарко-Сале.”

У меня в отряде сейчас, за пультом станции, сидит Юра Павлов. Он, вместе со своей молодой женой, приехали ко мне в отряд, прямо со студенческой скамьи Пермского Гос. Университета ещё прошлым летом, и у меня в отряде уже второй речной сезон. С самого начала работ на Пурпе, я посадил его за станцию. Сначала, естественно, я подстраховывал его, но потом надобность в этом отпала и сейчас я спокойно могу его оставить для завершения летних, речных работ.

Мы с Аркадием уже на пути в Тазовск. Спокойно сидим в кубрике “Ярославца” и беседуем о том – о сём. Неожиданно, Аркадий спрашивает меня: -” А Кузнецова ты помнишь?” – “Конечно. А что? .”
Аркадий помолчал, а потом начал: -“Когда прошлой зимой, ты ушёл в отпуск, мы посадили его на твоё место, но у него дело не пошло, и он работу завалил. Мы были вынуждены его снять, и перевести в помощники. Он, похоже, это тяжело пережил и начал потихоньку попивать, дальше – больше, и, в конце концов, мы были вынуждены уволить его из партии, и он поселился у своей новой подруги, в рыбкооповской общаге. Приезжает жена. Застаёт его с подругой. Следует разрыв. В конце концов от него отворачивается и рыбкооповская подруга, а дальше следует суицид”.

В кубрике стало душно и я вышел на палубу “Ярославца”. Катер на полном форсаже своих 150-ти лошадиных сил, уже в сумерках, мчался на Север. Из под его носа, в обе стороны, вздымались и расходились к берегу два белоснежных буруна, а позади оставался широкий, белый, пенистый след. Встречный упругий ветер, бил мне в лицо и резал глаза. Деревья на берегу сливались в одну непрерывную тусклую ленту. На душе было паскудно и противно. Я знал, что причастен к тяжкому греховному деянию.




26. Лёвушка.





Лёвушка был моим верным оруженосцем, моим Санчо Панча. Он тянулся за мной и во всём старался подражать мне. Мы с ним были одного поля ягоды. Мы были молоды, здоровы и ужасно заводные. Ещё в начале работ “на слабо” мы закинули свои ушанки в сугробы и нам ничего не стоило сесть голыми задницами на раскалённые буржуйки. Лёвушка был необычайно покладистым и добродушным парнем, с постоянной улыбкой на лице. Казалось, что он так и вылез из чрева матери, с улыбкой на губах. При росте`~175, он весил порядка 75 кг, был накачан и мускулист, одним словом – “качок”.

Как я уже сказал, он был из Томска, точнее, из Томского университета и приехал к нам в партию на ноябрьские праздники,заменил у меня Юру Ратовского. Он недавно женился и из его рассказов мы знали, что его дочке Олечке уже 2 годика, а его жену звать Лёля или Лёлечка. Они, сразу же стали незримо присутствовать в нашем балке вместе с нами, потому что при каждом удобном или не удобном случае, Лёвушка начинал что-нибудь рассказывать про них. Он мог часами рассказывать про них, причём так проникновенно, что у меня чуть не начинали капать слёзы из глаз, несмотря на то, что я совсем не был склонен ко всякого рода таким сентиментам, хотя бы потому, что я вырос в военное время, когда всем было не до сентиментов. Но, самое интересное, что его жена Лёлечка оказалась такой же “чокнутой” и любвиобильной , как и он сам. Не моргнув глазом, она заявилась посреди зимы, в январе месяце, в Тазовск. Правда, у неё хватило разума, чтобы не привести с собой в Тазовск их 2-х летнюю Олечку, и я отпустил Лёвушку на целую неделю миловаться со своей ненаглядной.

Мы делали с ним всё сообща – всё, кроме приёма сейсмограмм. Лёва, конечно, рвался к станции н готовил себя к будущей карьере оператора, и хотел сам сидеть за станцией, самому произносить магические вожделенные слова: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!”. Он был молод, и хотел всё и сразу, но я знал, что так в жизни не бывает, и станция была для него табу. Для начала, он запорол бы пару стоянок, после чего отряд просто прекратил бы своё существование. Я постоянно находился на профиле, под прессингом продовольственных, горюче-смазочных, угольных, аварийных и пр. и пр. факторов, которые непрерывно и ежеминутно вторгаются и атакуют мой мозг. Но, примерно, за полчаса до приёма взрывов, я выкидывал весь этот этот хлам из головы, и начинаю настраиваться к приёму сейсмограмм.

Я непрерывно слежу за состоянием погоды, обстановкой на профиле и, одновременно, восстанавливаю в памяти всё, что имеет отношение к приёму: состояние аппаратуры, состояние аккумуляторов, количество бумаги в магазинной кассете и т.д. Я уже два года, практически, не вставал с операторского места, и принял, наверное, уже больше 1500 взрывов, но все равно, принимал каждую сейсмограмму, как первую в жизни. После окончания зимнего этого сезона, мы с Лёвушкой расстанемся. Я еду отстреливать сейсмический профиль по Пуру, а Лёвушка поедет на Таз, под начало практика Быховского Е, который, в отличие от практика Волкова, не питал никаких слабостей ни к красным, ни к каким другим ягодкам и был практиком, в лучшем смысле этого слова. Наши пути с Лёвушкой расходятся…




24. Укротитель.





Даже простое пребывание в Тазовске, и особенно в Полярную ночь, требовало от вновь прибывших сюда, непростой психологической адаптации. Вновь прибывший, сразу оказывался под воздействиям отличных от материка факторов: предельно низкие температуры, ограниченность жизненного пространства и лимит, поступающей извне информации. Всё это вместе, напоминало скорее, не привычную жизнь на материке, а  походило на зимовку на льдине, посередине Ледовитого океана. Поэтому, от вновь прибывших, здесь требовались серьёзные усилия, чтобы адаптироваться, победить эту суровую среду, и обустроить  в Арктике свою жизнь. Здесь нужно было побеждать. Побеждать Природу! Побеждать Обстоятельства! Наконец, побеждать самого себя! И всё время чувствовать себя победителем и чувствовать вкус победы на своих губах. Для меня, это представляло архитрудную задачу. Я был руководителем отряда и проводил сейсмическую разведку в экстремальных условиях Арктической тундры, в тяжёлейших сейсмогеологических условиях, к тому же, с предельно изношенной и неприспособленной к Арктике, техникой.

В моём полевом отряде было около 25 человек. И все они, за исключением, девушек из сейсмобригады и моего помощника Лёвушки, были на 15 и более лет, старше меня. Это были трактористы, буровики, взрывники. Все они были профессионалами, которые уже много лет работали в Зап. Сибирских сейсмических партиях, а некоторые из них. не понаслышке, были знакомы с “зоной”. Все они попали в нашу Тазовскую партию, соблазнённые большими заработками, которые обещал им Волков. Но ни Волкова, ни обещанных заработков не было, и все они, до предела, были озлоблены на жизнь и на обстоятельства. Искали только подходящего момента и подходящий объект, чтобы излить своё недовольство и злость.

Таким объектом в Заполярной тундре, у них под рукой, мог быть только я один. Аркадий, умница, надо отдать ему должное, делал всё возможное, чтобы поднять им заработки, но для этого, прежде всего, нужны были сейсмические км., а не приписки. Аркадий и я прекрасно понимали, что мы с ним балансируем над пропастью. Я делал всё возможное, чтобы добыть вожделенные км, на профиле, но на нашем пути стояли непогода и скважины. Я заставлял своих трактористов, буровиков, взрывников и сейсмиков, работать, выполнять мои распоряжения и приказы в любое время суток, в любых запредельных Арктических условиях. Порой, я чувствовал себя в роли укротителя с кнутом в руке в клетке с голодными хищными зверями, которые следят за каждым моим движением и только ждут моего малейшего промаха, чтобы приступить к долгожданной трапезе. Рабочие должны были чувствовать мою силу и уверенность. Я должен был побеждать их каждый день. Я должен был показать своим подчинённым, что я – профи, что у меня всё “под контролем”, что я могу разрешить любую, нештатную ситуацию на профиле, и любую их личную проблему, а главное, что после окончания наших работ, цифры в ведомостях их заработков, будут только радовать. Я должен был овладеть психологией победителя и стать победителем. Но главное, я надеялся, что мы победим Тазовское Заполярье и отыщем в его глубинах вожделенную углеводородную структуру.



16. Хлеба и крови.





Вечером мы опять собрались в своём конференц-зале. В зале был полный аншлаг. Сидячих мест не было и люди стояли. Все понимали – грядут перемены и все хотели быть непосредственными участниками этих исторических событий. Да и потом, в этой серой однообразной повседневной заполярной жизни люди просто жаждали зрелища и … крови. Появился Хамуев. Не один, а с представителем с Тазовского Райкома партии. Волков был коммунистом и номенклатурным работником и его судьба не могла решаться без участия местного Райкома. Хамуев был краток. Взяв слово с самого начала, он сразу объявил: – “Начальник партии В.И.Волков не справился со своими обязанностями, провалил подготовку к полевым работам, не нашёл общего языка с коллективом, не выполнил указаний начальника экспедиции и ввиду полной дискредитации себя как руководителя, приказом по экспедиции, отстраняется от обязанностей начальника партии” . Формулировка была жесткая, но далеко не объективная. Волков, конечно, был бездарь, но не до такой степени. Просто экспедиции надоели наши склоки, и она сделала ставку на нас с Краевым. А всё остальное было дело техники. И начальником партии, через две недели после своего приезда, становится Краев, который до этого о зимних сейсмических работах, знал только понаслышке.




15. Табу.





Через день приезжает Александр Дмитриевич Хамуев. Он – зам. Морозова по хоз. части и парторг экспедиции. И это был знак. Это означало, что решения будут приниматься по партийной линии. И похоже, не по мне. Хамуев беседует с Краевым и потом заходит ко мне в балок станцию. Его встречает Флёра, которая со своими белоснежными воротничками и в фартучке, скорее была похожа на стюардессу транс Атлантического рейса компании “Pun American,” чем на проявительницу нашей Заполярной с/п. Я, конечно, догадывался на кого были нацелены эти белоснежные воротнички. Но девочки сейсмоотряде были для меня железное табу, да и потом, ей трудно было тягаться с будущей примой Большого, чей образ прочно сидел в моём воображении. Хамуев внимательно осмотрел наш балок, который с новой станцией и с нашим смелым дизайном выглядел как мобильная радиотехническая лаборатория. Перекинулся парой ничего не значащих фраз со мной и с Лёвой. Когда он вышел из балка и проходил мимо ржавого троса, заменявшего нам водила, я поймал ухмылку на его лице. Но я не спешил делать выводы и забегать вперед.




12. Интернационал.





На Ноябрьские мы, все молодые спецы из Москвы, Свердловска, и Томска, собрались у Краевых в их, только что отштукатуренной и побеленной квартире. Среди нас уже был вновь прибывший Лёва Кузнецов – выпускник Томского Политеха. Это был мой новый помощник вместо Юры Ратовского, с которым я с большим сожалением был вынужден расстаться. Его переводили в другую партию – то ли оператором, то ли для усиления.. На столе не было ни водки, ни хвоста селёдки. Зато была бутылка спирта и… строганина из муксуна, осетровая икра с местного Рыбкомбината, и маринованные грибочки, огурчики, и варёная оленина и прочее и прочее. А вот апельсинов и заморских бананов не было С этим, здесь была большая проблема. Выпили, закусили и затянули “геолога” и другие геологические шлягеры. Я было, по привычке, затянул подобающее празднику Интернационал – “Вставай проклятьем заклеймённый… мы наш мы новый мир построим …”, которую я выучил ещё в детском саду. Но Краевы меня не поддержали. Или подзабыли слова, или решили, что с них уже хватит строить и штукатурить.




11. Жорес.





Как и ожидалось, у нас сорвались сроки ввода строительных объектов. Об этом, стало известно в Салехарде, через нашего главбуха, Рудых, по совместительству, исполнявшего обязанности финансового филера ЯНКГРЭ.
4 ноября, накануне Октябрьских, к нам приезжает начальник ЯНКГРЭ, Иван Федорович Морозов, знакомый мне ещё по Увату. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и Иван Фёдорович сразу начал зачистку нашей партии. Иван Фёдорович был Жоресом экспедиционного масштаба и мастером таких зачисток. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было у нас, у всех, уже в крови. Мы с детства были обучены, что мы всегда и во всём виноваты. Нас этому обучали в школе, сначала на пионерских собраниях, а потом продолжили на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь. Он обвинял нас в том, что наступили холода, а мы сорвали планы строительства домов и балков и не приготовились к полевым работам. Он разнес по косточкам за то, что мы не научились бурить в мерзлоте и не отремонтировали наши утильные трактора, а в завершение, что мы сорвали выполнение директив 20-го съезда партии. Он мог бы продолжать ещё и ещё, но во время остановился.

Мы все сидели ни живые, ни мертвые под этим потоком обвинений, который изливался на нас из лужёной глотки Ивана Фёдоровича и покорно кивали своими головами. И самое смешное в этом спектакле, было то, что под этим холодным душем прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные функционеры, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший проект века, который включал в себе все, разве только не покорение Северного полюса. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я. Свою пламенную речь Жореса Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких оргвыводов и в отношении кого. И я понял, что стул под Волковым начал шататься. Не забыл Иван Федорович упомянуть и про меня, и про мои излишние амбиции. “ А что амбиции так уж плохо? “ подумал я. ”А что скрывать! Да у меня есть амбиции! Я – молод и честолюбив и готов, как Данко, вырвать из своей груди сердце, и повести за собой партию на поиски газа или нефти! А, может, Иван Фёдорович просто имел в виду моё амбициозное обращение с его любимой овчаркой в Увате? “




09. Маэстро.





Дорога, по которой я шагаю, постепенно поднимается и плавно переходит со второй надпойменной террасы на последнюю – третью. И вот уже виден остов законсервированной Тазовской буровой и ажурная конструкция антенны радиостанции . Квадратная конструкция антенны установлена на высокой мачте, которая прочно удерживается на земле с помощью нескольких растяжек. Рядом с мачтой антенны расположен щитовой дом – контора бывшей Тазовской экспедиции глубокого бурения. Тазовская глубокая скважина была запроектирована как опорная, но то ли вместо неё пробурили просто её дублера на 500м, то ли она, как и положено ей было здесь, закончилась аварией на 500м в самом её начале – никто толком сказать не мог. Вообще, технический прогресс в этих краях развивался по нехитрому сценарию из пяти действий. Финансируют, начинают, ломают, списывают и консервируют. Причём, в этом сценарии обязательными были только первое и пятое действие. А остальные либо опускались, либо ограничивались просто ремарками. В соответствие с этим сценарием, Тазовская скважина, похоже, была списана и законсервирована – законсервирована до лучших времен. Вот эти времена и настали. Но они оказались не буровыми – а сейсмическими. И теперь всё это буровое хозяйство – контора, радиостанция и всё прочее переходило к нам, к Тазовской с/п 59-60. “А по какому сценарию будут развиваться события теперь у нас? Ведь мы и так, уже наломали порядком дров в Салехарде!” – Никто пока толком не знал.

Я по ступенькам поднимаюсь в контору. Вот дверь в радиорубку. За дверью за столе, стоит гудящая светящаяся мощная базовая радиостанция, а рядышком сидят Волков с Аней. Они сидели так тесно прижавшись друг к другу, что казалось, что это какая-то, доселе неизвестная гравитационная сила, так неодолимо притянула их друг к другу. Волков, помимо всех своих достоинств и слабостей, был еще блестящим коротковолновиком. Он поразил меня ещё во время нашей речной одиссеи, в низовьях Оби.

Я у него в рубке, а у него начинается сеанс радиосвязи с экспедицией. Надрывно гудят преобразователи высокого напряжения. Вот начинает пищать морзянка. Это он начинает работать на ключе нашего партийного ПАРКС и я уже не могу оторвать от него глаз. Его худощавое и заострённое лицо начинает преображаться и приобретать необычную для него одухотворённость. Глаза блестят. Взгляд – сосредоточен. Вот звучат его позывные: – тититатитатитатататититататат…. Я, не отрываясь, слушаю эти прерывистые звуки и не свожу с него глаз. Я смотрю на его руку, держащую круглую ручку передающего ключа. Постепенно ритм её движений убыстряется. Я продолжаю смотреть на все убыстряющуюся, сумасшедшую работу его кисти и слушаю, и слушаю бешенный ритм звуков рождающихся при этом. Я заворожен ими. Выражение его лица постепенно становится отрешенным. Он уже не со мной. Он уже за пределами радиорубки. Он весь в потоке звуков, которые он передает. Потом он замолкает и вращением лимба приёмника настраивается на ответный сигнал – татититатататитититата. И тут начинается сумасшедший диалог с невидимым собеседником в экспедиции с помощью бессмысленной для меня какофонии пищащих звуков. Он хватает листок и начинает на нем быстро, быстро что-то писать. Он преобразует этот бешеный и, абсолютно никак не воспринимаемый мной поток звуков, в такую нужную для нас информацию. Волшебник, Кудесник. У него на лбу капельки пота. Сеанс окончен. Я заворожен. Я загипнотизирован. Я весь во власти Волкова. Я выдыхаю из себя только одно – Маэстро.




08. 96 градусов.





Далее идёт бытовуха. Баня. Хозмаг. А вот и Рыбкооповский Сельпо, с его неиссякаемыми, круглогодичными запасами напитка всех времен и всех народов: чистейшим 96-ти градусным спиртом. Здесь может кончиться всё: и мыло, и спички и даже соль, но только не этот напиток. Потому что, тогда в посёлке наступит конец света. Здесь замрёт всё. Замрут башенные краны на Тазовской пристани, перестанут дымить коптильные печи Рыбкомбината, перестанут по реке сновать суда, замрет лесопилка, на полдороге встанут трактора, перестанут гудеть генераторы ТЭЦ и кончится электричество. И в посёлке кончится жизнь. Потому что 96-ти градусный спирт – это тот единственный ресурс, на котором здесь работают все Тазовские человеческие ресурсы. Я продолжаю своё движение и внимательно смотрю по сторонам, чтобы понять сущность посёлка, с которым пересеклись наши судьбы. Вот, справа остаётся вытянутое деревянное, как и все прочие, здание голубоватого цвета с многочисленными занавешенными окнами. У входа стоит щит с сообщением о демонстрации кинофильма с указанием начала сеансов. Это, конечно, местный клуб!
И я, конечно, при всём своём воображении не мог себе представить, что уже следующей весной я буду стоять здесь, на сцене этого заполярного клуба и вести концерт худ. самодеятельности нашей партии, после которого, слово “экспедиция”, у жителей посёлка перестанет вызывать дрожь и ассоциироваться с образами забулдыг, дебоширов и алкоголиков, которые сформировались в посёлке не без помощи, наших предшественников партии глубокого бурения. Хотя мы тоже не были ангелами.




07. Тазовск 1959

Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск пахнет В самолёте приторно пахнет сладким авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом и жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда менее комфортное и жёсткое место – место оператора первой в стране зимней Заполярной сейсмопартии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки на проплывающие под нами сплошные озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли. ”А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас будет спасать?”. “Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер, и мы падаем вниз!? Куда!? Но – нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку”. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской речной рабочей лошадки и отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки и цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта. Рядом на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке..Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но вскоре до меня доходит, что автобус, который я жду, по-видимому, появится …только в следующем тысячелетии. И я не промахнулся!
И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек. А слева тянется лента Таза с причаленными к берегу или к импровизированным причалам больших и малых судов. Изредка навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется – какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже сентябрь. И зима стучит в окно. И все одеты по зимнему – в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него слева от меня на пригорке возникает деревянное здание поселковой больницы.с белыми занавесочками в окнах и с 5-тью койко-местами
Здесь, в поселке, не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают . Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний Заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе вожделенное смертное ложе.

02. Прикрытие Большой Тройки.

Май 1943 год. Страна содрогается в отчаянной схватке с фашизмом за своё существование и за жизнь всех своих граждан. – от мала, до великого. После первых месяцев панического отступления Советских войск и гибели миллионов наших солдат в мясорубках и котлах сражений и когда немецкие танки уже прорывались на 20-ый километр . от Кремля, а канцеляристы третьего Рейха уже готовили к рассылке пригласительные на победный банкет в Георгиевском зале Кремля – все за рубежом уже считали дни до капитуляции Советского Союза. Но вот разгром немцев под Москвой,. Феноменальная операция по окружению танковой армии Фельдмаршала Паулюса под Сталинградом и всем вдруг стало ясно, что всё ещё впереди.… В Ташкенте продолжается обычная размеренная довоенная жизнь и война здесь практически никак не ощущается. Ну вот разве только карточки на продукты и безумные цены на базарах, да ещё подселение в квартиры жителей – беженцев из оккупированных территорий.. Я спокойно каждый день хожу в первый класс 64 школы, расположенной недалеко от нашего дома и без всякого сопровождения бесстрашно пересекаю дорогу, и трамвайные рельсы на своём пути в школу. Усердно сопел и корпел на уроках чистописания и в меру хулиганил. а подслушанные разговоры о том, что немы сжигают евреев и других людей в газовых камерах, а пеплом удобряют землю мне были не очень понятны. Но вот, вдруг посреди уроков в класс входит моя мать и забирает меня из школы вместе с моими немногочисленными документами, а через день я уже с матерью и отчимом трясёмся в открытом кузове полуторки под палящим солнцем по голой пустыне поросшей верблюжьей колючкой в неизвестном направлении. Уже ночью второго дня мы въезжаем в какой-то посёлок. Кругом стоят машины, которых раньше я никогда не видел. Они стояли на обочинах по обеим сторонам дороги почти впритык доуг к другу. Была ночь, но здесь от яркого света включенных фар было светло как днём. Воздух был наполнен рокотом работающих двигателей. Около некоторых машин хлопотали люди с перемазанными лицами.. Кто-то возился под машиной, Другие снимали колеса. Пахло бензином, машинным маслом и резиной. По дороге время от времени в обе стороны проносились машины. Отчим сразу ушёл, а за нами с матерью через некоторое время пришли и привели нас обоих в какое-то помещение. где было много военных и мне дали чай и открыли банку сгущенки.. Потом нас с матерью посадили в кузов одной из машин, стоявших в колонне и принесли матрасы и одеяла. Когда я проснулся, был уже день и было жарко. Тент машины закрывал мне обзор и я мог видеть только картину, развёртывающуюся позади машины. В клубах пыли был всё время был виден капот машины, непрерывно следовавшей за нами. Мы двигались в колонне посреди песков по пустыни, лишённой практически всяких признаков растительности… Сидеть в закрытом кузове было скучно, но со мной было моя любимая мать и нелюбимый или даже ненавистный отчим, но он был боевым командиром и с ним было спокойно. Машин на дороге почтили совсем не было, но время от времени мимо нас проносились встречные колонны из 25-30 машин, похожих на наши. Наша колонна двигалась по южному транспортному коридору, предназначенному для перевозки грузов из портов Ирана в в Советский Союз по Лендлизу. Это была южная транспортная артерия. В порты Ирана приходили караваны судов из Америк. Они в сопровождении конвоя пересекали Атлантику, огибали Африку, Аравийский полуостров, пересекали Красное море и входили в порты Ирана. Отсюда грузы колоннами машин через перевалы Ирана и пустыню Кара-Кум доставлялись в пункты назначения Советского Союза. Страна отчаянно боролась и нуждалась в продовольствии и в военном снаряжении. По Северному транспортному коридору суда после Атлантики огибали с севера Англию, входили в Ледовитый океана, потом огибали Скандинавский и Кольский полуостровы и достигали незамерзающий Мурманский порт. За штурвалами судов стояли американские и английские моряки. Дома каждого из них ждали жёны, дети… , но каждый пятый транспортник после атак немецких субмарин не возвращался домой. Над миром висела коричневая чума. Днём и ночью не полную мощность работали газовые камеры Освенцима, Майданека, Дахау. И три ведущие страны, переступили через свою вчерашнюю смертельную вражду и объединили все свои усилия в борьбе с фашизмом.. Шёл четвертый день движения нашей колонны. Когда я проснулся утром, оказалось, что мы едем по улице города, а по обеим сторонам дороги стояли невысокие деревья, на которых висели очень вожделенные для меня, но совсем ещё зелёные апельсины. Мы ехали по улицам Мешхеда на севере Ирана.
Из Ирана мы возвратились в конце ноября. Меня отвели во второй класс, но уже в пятидесятую школу имени Сталина. У меня были жёлтые американские штиблеты и в классе я сразу получил кличку “американец.”
Мой отчим был. Майором ГБ и владел фарси, на котором разговаривали в Иране. В составе Советских спец. служб он участвовал в операции по прикрытию Тегеранской конференции глав “Большой тройки”, в которой принимали участие Сталин, Рузвельт и Черчилль, а мы с матерью, похоже, прикрывали отчима и придавали ему облик обычного иранского семьянина.