Заполярный Фитнес




Решив Флерину больную проблему, мы с Лёвушкой решили заняться решением и своих, сугубо мужских проблем. Нет, нет. Не этих… С этим Слава Богу, у нас, у мужиков, как я уже упомянул, проблем не было. У нас были другие. Мы решили заняться фитнесом, в заполярных замерзших озерах.  -“Что!? Фитнес в 40-градусной заполярной тундре, в застывших озёрах? Вы что ребята, о…рели!? Партия скорей мертва, чем жива, а вы – фитнес в озёрах. Вы что, в своём уме!? Спокойно, товарищ! С нами всё в порядке. А фитнес, даже и заполярный, еще никогда и никому не помешал, а даже наоборот!” И мы с Лёвушкой организовали наш фитнес, на застывших, заполярных озерах, вернее, в застывших заполярных озёрах. Всё выглядело так. Как только, наш профиль приближался к облюбованному озеру, мы с Лёвушкой, при первой же большой технической паузе, отправлялись на озеро, долбить майну для нашего фитнеса, то есть для купания.

Толщина льда в наших озерах, обычно доходила до метра, и на приготовление майны у нас уходило до 2-х часов, но иногда попадались озёра, промерзшие насквозь и в этих случаях, наш фитнес на этом озере, отменялся. А затем, обычно это было на следующий день, как только у нас наступала очередная техническая пауза, связанная с непогодой или с отсутствием взрывных скважин, происходило само заполярное фитнес действие. Начиналось оно с того, что ещё в балке мы сбрасывали все лишнее с себя и оставались лишь в плавках, в ватных брюках, в валенках на босых ногах, в полушубках на голое тело. Головные уборы мы предусмотрительно сбросили еще в начале зимы. Далее, один из нас хватает пешню и мы вдвоем изо всей мочи, бежим к приготовленной фитнес майне. Когда мы достигаем майны, у нас сразу же возникает первая проблема. Наша майна не выдержала градусов и уже промерзла наполовину, и мы снова начинаем её долбить. Всё! Майна – готова. Я первый, мгновенно выскакиваю из валенок и полушубка, осторожно соскальзываю в готовую майну – лихачество здесь противопоказано.
И затем начиналось само действие.
Мы,  Волков с Краевым и я, платили разную цену за эти км. Наверху, на базе партии, трудно было представить ту цену, которую платит сейсмоотряд и сам оператор, за заполярные сейсмические км. и, в частности, за эти пустые, никому не нужные км. Я держу в голове картину наших работ в пойме. Обычный рабочий день. – 40С и пронизывающий северный ветер с позёмкой. Я должен, по крайней мере, часа два простоять с буровиками у станка, пока они бурят. Я должен знать, как идёт бурение, а буровики, с ног до головы в шламе, должны знать, что их оператор не дрыхнет там в теплом балке или лапает свою проявительницу за титьки, а стоит здесь, рядом с ними, разделяет их тяготы, и готов всегда придти им на помощь. Потом я сажусь в боевой, утильный С-80, который в нашу заполярную партию прислали дорабатывать свой век и в котором нет дверей. В нем нет дверей , потому что их сняли, когда пускали этот С-80 на трактора, и выплыть, когда он провалится сквозь лёд, а не остался бы на дне, вместе с трактором. А сколько их не выплыло и осталось…И я мог бы там быть… Если бы… Если бы… Ну, да хватит… Об этом уже было…

Я еду в этом стареньком С-80 вперёд, по профилю, на разведку. Мне надо знать, что у меня впереди, потому что пойма: это овраги, речушки и прочие неприятности. На обратном пути я вылезаю у взрывников. Сижу, болтаю с ними, о том и сём, и ни о чём. Мне надо знать их состояние. Наконец, я бреду к балку сейсмовиков, где занимаюсь своим любимым делом: любезничаю с девочками из сейсмобригады. Но вот, чувствую, что надо уже готовиться к приёму сейсмограммы. Глушатся все трактора, оттаскивают бурстанок…

Выпитая водка, едва не перелилась через край.
Я не получил ни единой награды. Я не получил, даже положенную, свою медаль “За спасение утопающих.” Ну и что. Разве в этом дело. Разве мы живем ради наград. Наша главная награда – испытания, которые мы по жизни одолеваем. А их у меня, здесь было, более чем, достаточно. И спасибо Всевышнему за них! Я уезжаю отсюда и не побежденным и не сломленным. Хотя и обстоятельства и люди, окружавшие меня, отчаянно пытались сделать это.
Я смотрю на его лицо: такое невыразительное при обычном общении с ним. Оно начинает одухотворяться. Я ловлю взгляд его глаз: таких сонных и тупых в обычных ситуациях. В них появляется мысль. Они блестят и светятся. Поток звуков, то прекращается, то нарастает опять. Они постепенно начинают гипнотизировать меня. Сознание начинает плавать Окружающая реальность постепенно растворяется. Прерывистые звуки морзянки переходят в плавную гармонию каприччио. Черты Волкова расплываются и он исчезает. А вместо него появляется до боли знакомая, по картинам и кинематографу фигура, великого маэстро Николо Паганини. Вот, он стоит передо мной, держит свою скрипку Страдивари и готов играть на скрипке с одной струной, или даже без струн.

Я давно уже уяснил себе, что оптимальный и нехитрый алгоритм взаимоотношений, с Владимиром Ивановичем, выражался следующим образом. -” Дают – бери. Не дают – и не проси.”  И я следовал ему.
Мы были партией комикадзе. Вот 1-ое июня – проектный срок начала работ, а партия укомплектована рабочими, едва ли на половину, нет костяка партии. Так уж здесь, в сейсморазведочных партиях повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков с собой не привел никого. Наша партия набирается на ходу и в ход пускаются грязные посулы: людей соблазняют большими заработками, о которых не может быть и речи. Таких рабочих вывозят на наш речной профиль. Размещают на нашей барже-общежитии. Выделяют им одно – двухсменное, спальное место на двоих: пока один работает – другой отдыхает и наоборот. Кормят их концентратами. И платят им совсем не то, что было обещано. Когда такие новобранцы начинают осознавать это, они хватают нашего Владимира Ивановича за грудки и начинаются разборки. Но поезд уже ушел, а вода в Оби не той температуры, чтобы вплавь вернутся в Салехард.

Наш провал был просто спроектирован. Партия должна была за полтора месяца, со стандартной производительностью многолетних Березовских речных партий, отработать речной рекогносцировочный профиль, в низовьях Оби – от Салехарда до Обской губы. Первый же пробный выезд на на Обь, показал сумасшедшую абсурдность этой затеи. Шарина Оби здесь достигала 30 км., а постоянный Северный ветер вместе с бурным течением Оби, создавали полное впечатление постоянного маленького шторма и провоцировали у самых слабых из нас,  самую настоящую морскую болезнь. И всё это: и бурная Обь, и Северный ветер, и даже морская болезнь нам были бы не так страшны, если бы… если бы нашей проектной задачей было бы изучение этих самых ветровых и речных помех. Но всё было наоборот! Нашей прямой, проектной задачей, было подавление этих ветро-речных помех и регистрация полезных глубинных отражений, которые в тысячу или даже в миллионы раз, были слабее этих помех.

Тут нам стало ясно, что у нас не только дебильный начальник, но и дебильный проект. От полного фиаско, партию спасли протоки. Обские протоки, с их спокойным меланхолическим течением и берегами, заросшими густым кустарником или покрытые чахлым северным мелколесьем. Конечно, здесь были свои Но! Длина таких проток не превышала 5-7 км., и здесь не было простора для стремительной операторской, конвейерной работы. У них не было четко выраженного фарватера, вернее не было никакого фарватера, и можно было, а так оно и было, сесть на мель, в самом непредсказуемом месте. Ну и главное! Это не был полноценный, увязанный, региональный, речной профиль, который можно было бы выложить на геологическом конгрессе со словами: “Смотрите и учитесь!” На самом деле, это был набор отдельных, плохо коррелируемых или совсем не коррелируемых, пунктирных зондирований.
Кто же будет рубить сук, на котором повисла экспедиция и ее функционеры.
Так вот между нами – девочками – “это как два пальца… Ты, конечно, сразу понял, куда эти самые два пальца нужно совать или засовывать. Так вот без шуток… Прежде всего, приобретаешь корочки. Какие? Ну, конечно, геофизические! Нет, нет – не в переходе. А в поте лица и бессонными ночами. Ну, конечно, не в сладостных объятиях, а над бесконечными курсами Мат., Диф. и прочих, и прочих Анализов. Во всяком случае, именно так учили нас, совков, в те далекие, 50-е годы прошлого столетия. Не зря ведь, мы были впереди планеты всей и в области балета, и в области образования, ну, а про ракеты, и говорить – то нечего. И вот, когда у тебя за спиной 50 с хвостиком экзаменов, сданных на отчаянном сурьезе, еще больше зачетов, десяток проектов, несколько практик, а в голове полный сумбур от этих Анализов и проектов, но зато в кармане – эти, самые вожделенные, корочки.

Ты, как молодой специалист, отправляешься в заполярную геофизическую экспедицию, ну, скажем, в Тазовскую, которая не совсем, но очень даже поблизости, от Северного Ледовитого Океана. Там, тебя назначают помощником оператора сейсмической станции и посылают в полевую партию, расположенную в каком-нибудь маленьком, полярном поселке.     Полевая партия – это твоя будущая семья и может оказаться не на один год. Полевые работы здесь ведутся зимой, но если ты поспешил и приехал сюда летом – сиди и готовься к зиме. Ну, а если нет – тебя накормят и напоят, оденут и обуют, проинструктируют, посадят в вездеход и вперед – в полевой отряд. Вездеход – это комфорт, скорость, но самое главное тепло. Вообще тепло зимой, здесь, это все. В это время года, именно тепло, определяет  все качество жизни. И это неудивительно, когда стандартная температура в зимние месяцы, плавает в диапазоне 40-50, со знаком минус. Но, вообще то, я скажу тебе, что не температура самое страшное здесь.   Ветер здесь правит бал. Нет ему здесь преград. На сотни км – ни кустика. -50 и ветер – это предел всего, а когда еще и метет, то выход из жилища, приравнивается к выходу в космос. Но сейчас, Ты в теплом вездеходе и стремительно мчишься по бескрайней, снежной равнине. Вот так же направлялись сейсморазедчики, твои предшественники, на заполярные профиля полвека назад, но только не в стремительных, комфортабельных вездеходах, а в продуваемых насквозь, в знаменитых тракторах марки С-80, отправленных сюда, в первую заполярную партию, дорабатывать свой век.

– “А почему в продуваемых насквозь?” – Почему? Почему? – Да потому, что у них в свое время были сняты дверцы. Так полагалось, чтобы трактористы, вместе со своими пассажирами, могли выскочить или выплыть из провалившегося сквозь лед, на дно Оби или другой реки, при переправе зимой, трактора. Прошел и я через это в свое время в Хантах, где только чудом, вместе с трактористом и двумя девушками из сейсмобригады, выбрались из утонувшего трактора. А сколько – не выбрались в те годы и положили свои жизни, на алтарь сегодняшнего энергетического могущества России. Ну ладно о печальном.

Итак, ты приближаешься к заполярному, полевому, сейсмическому отряду. Сегодня, в основном, производятся площадные, 3D сейсмические работы и полевой отряд или вернее его база: это, порядка 30 полярных домиков на металлических полозьях, включая жилые домики, столовую, баню, дизель-генератор и пр. и пр. Отсюда, ежедневно на вездеходах, отправляются геодезисты, чтобы проложить сейсмические профиля, буровики, чтобы пробурить взрывные скважины на разбитых профилях, рабочие сейсмобригады, чтобы размотать на этих профилях сейсмические косы с сейсмоприемниками, взрывники, чтобы произвести взрывы в пробуренных скважинах и т.д. Все, кроме оператора с/п и его помощников, живут в домике, где находится сейсмическая аппаратура или просто сейсмостанция.

Современная сейсмостанция (СС) – это сейсмический суперкомпьютер, стоимостью в несколько миллионов $. Размерность современных СС достигает 1000 и более каналов, а это означает возможность одновременной регистрации сейсмических волн от 1000 и более сейсмоприемников. Оператор с/п , который сидит за этим суперкомпьютером – это главное действующее лицо сейсмопартии, это ВСЁ сейсмической партии. Он определяет глубину сейсмических скважин и величину тротиловых зарядов, погружаемых в них. От его профессионального мастерства зависит качество регистрируемого сейсмического материала: конечной продукции сейсмической партии. Это он управляет сейсмическим взрывом, после которого сейсмические волны от взрыва, устремляются в толщи земли, до глубины 5 и более км., чтобы отразившись от геологических границ, принести наверх сообщение о нефтяных и газовых месторождениях. Зарегистрированные сейсмические волны, записываются на сейсмические катриджи и отправляются в обрабатывающие и интерпретирующие центры, как правило, в Москву, в Париж, Лондон или Хьюстон, если работы ведутся зарубежными компаниями.

Результаты современной интерпретации 3D полевых, сейсмических наблюдений, потрясают воображение. Современные системы интерпретации, позволяют пользователю не только заглянуть в любую точку заснятого куба, но и дают возможность проиграть историю его стратиграфического и геолого-тектонического формирования, за период времени, измеряемый миллионами лет. Именно на этапе интерпретации, решается вопрос о заложении буровых скважин, которые и только они, являются последней инстанцией, в этом тяжелом и длинном пути открытия, всех нефтяных и газовых месторождений. И только оператор с/п, вместе со всем полевым отрядом, начинает этот путь.

Но Ты, еще только его помощник, и пройдут еще годы и годы тяжелой, заполярной, полевой работы, прежде чем Ты займешь место оператора сейсмической партии и откроешь очередное заполярное Тазовское нефтяное или газовое месторождение. Прежде, чем сможешь задать этот сакраментальный вопрос следующему поколению : “А слабо открыть …

С любовью, Гайрат Махмудходжаев. gmaxinter@ mail.ru

Прошло три года. Я сижу в сейсмическом балке в тундре, в 50 км. от заполярного поселка Тазовское, что расположен в устье Тазовской губы, которая в свою очередь, впадает в Великий Ледовитый Океан, и мы отстреливаем сейсмический профиль. Сейсмический балок – это такой домик на железных санях, который передвигается трактором по сейсмическому профилю, по мере его отстрела. Соответственно, есть балок-сейсмостанция, балок взрывников, трактористов и т.д. А сейсмический профиль – это линия на местности, вдоль которой ведутся сейсмические наблюдения. В моем балке, находится сейсмостанция, которая записывает с помощью сейсмоприёмников, упругие колебания, возбуждаемые от взрывов во взрывных скважинах, а я управляю сейсмостанцией и всеми работами на профиле…

В моем балке, есть двое нар: для меня и моего помощника. Уже глубокая ночь, но я не сплю. Я сижу в балке и жду погоды – не у моря, конечно, а у тундры. Нужно уловить момент, когда стихнет ветер, который дует здесь напропалую 24 часа в сутки и позволит мне зарегистрировать сейсмограмму без мешающих ветровых помех. На профиле уже все давно готово для принятия взрыва: размотана сейсмокоса, установлены и проверены сейсмоприемники, в пробуренные скважины опущены заряды, не спят взрывники. Нужно будет только перед самым взрывом заглушить трактора, которые здесь молотят круглые сутки. Я сижу перед прибитым к стенке балка самодельным столом, а около меня на нижних нарах храпит мой помощник – Лёва Кузнецов, молодой специалист из Томского Университета, который может часами рассказывать о своей жене – Лёлечке и дочурке, которых он оставил в Томске. За стенкой балка свистит пронзительный ветер и 40 или 50, это уже без разницы, по Цельсию, с минусом, естественно . Но в балке – тепло. И это тепло обеспечивает нам – это удивительное творение человеческой мысли – чугунная буржуйка, которую мы кочегарим круглые сутки. На моей головой горит маленькая электрическая лампочка, которая питается от одного из аккумуляторов, которые стоят кругом на полу и обеспечивают энергией работу сейсмостанции. Глубокая ночь и меня против воли клонит ко сну. Передо мной на столе – стопка журналов и газет, привезенных накануне оленями. Этими добрыми безропотными животными, которые полностью посвятили нам свою жизнь и самих себя без остатка Свою мохнатую шкуру они отдают на ненецкую малицу и чуни, свой быстрый бег – на перевозку людей и грузов, а свое мясо – свою плоть – на вкусное варево для нас. Из привезенной стопки я беру “Огонёк”. Листаю. Вот разворот. И я уже не могу оторвать глаз. На глянцевых страницах изображена сцена из балета “Пламя Парижа” в постановке Большого и исполнители главных партий и мне улыбается и только мне – девушка с Московским номером Б-9-80-11.

Я знал свою миссию – миссию первого Заполярного оператора СС. Миссию– открыть для Родины первое Заполярное месторождение. И я был готов как Данко вырвать из груди свое сердце, чтобы осветить людям путь к этому месторождению. И я был зомбирован для этого всей предыдущей жизнью Я был зомби. Не ради этого отказался от от комфортабельных постелей московских девочек
Устраивали свои Дельфийские игры на слабо как то – бегали из балка СС-станции 500м до балка взрывников при 40С ниже нуля или же купались в озере.

Преждевременная кончина





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя осточертевшие за зиму полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющемуся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей. Мы стоим, и нам не верится, что это конец! Конец Заполярной зиме, с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидишь в балке, не рискуя выйти из него, ни без надобности, ни по надобности . Мы стоим, мы не работаем. Накануне, у нас кончилась взрывчатка. Вот, вот должен появиться трактор с грузом взрывчатки. Вот он! Ещё немного и я снова начну оставлять за собой километры отстрелянных сейсмических профилей, и снова продолжу свою борьбу с этой упрямой структурой, которая, совсем как юная дева, не желает отдаться нам в руки и предстать перед нами во всей своёй первозданной красе. Но что это!? А где же взрывчатка? Ко мне подходит тракторист и передает мне записку. Я знаю, что в ней! -“Работы прекратить! Начать перебазировку отряда на базу! Краев” Из меня как будто вытащили становой хребет и я сразу обмяк. С начала полевых работ я жил под непрерывный аккомпанемент команд: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!” Именно, под аккомпанемент моих команд, партия жила и шаг за шагом двигалась вперёд, к выполнению своих задач, несмотря на все препятствия, стоявшие на нашем пути. А что теперь?

Вот и традиционный, прощальный салют, по случаю окончания полевого сезона.  Я стою перед своим отрядом, почти 30 человек. Вот они – все такие разные. Но всех их сюда, на край земли, загнала безжалостная судьба в поисках заработка. Вот они стоят передо мной. Молодые и немолодые. Красивые и не красивые. Испитые и не очень. Работящие и забулдыги. Совестливые и без совести. Толковые и бестолковые. Но сейчас все они – мои родные, мои самые близкие люди на земле, Мои братья по крови и по оружию, потому что мы все вместе, бок о бок, рука об руку, проделали этот сумасшедший Заполярный путь, длиной в 220 погонных,сейсмических километров. Они знают это, и они стоят гордые за себя и друг за друга. Они стоят и, все как один, внимательно смотрят на меня – на 24 -летнего парня и ждут услышать нужные им слова .

-“Друзья мои,” – начал я. -“Мы прошли вместе трудный путь! Но я верю, что мы его прошли не зря! А когда здесь ударит фонтан газа, люди вспомнят о нас и скажут нам своё спасибо!” И в этом Заполярном зимнем сезоне звучат мои последние команды :– “Приготовиться! Внимание! Огонь!”   В воздух взлетает столб снега с грязью. Летят обломки ящика из под взрывчатки. Мы все дружно кричим:-” Ура! Ура! Ура! “В воздух летят наши шапки. Мы все стоим счастливые. Мы победили эту суровую Заполярную тундру, а заодно и самих себя. Я сказал пророческие слова про фонтан газа. А всё прочее: так это была обычная красивая ложь или туфта. Сердца людей в этот момент хотели услышать слова благодарности , и я пообещал им её, от имени потомков.

А почему все таки туфта?! Так ведь известно, что людская память и благодарность – это вещи тонкие. Полевой сезон окончен. Но вожделенная структура, так до конца, нам и не отдалась. Она виляла своей юго-восточной периклиналью, до самого последнего момента, совсем как уличная красотка виляет своим задом. То она ускользала от нас в одну сторону, то в другую, то начинала опускаться вниз и манила нас за собой. А мы потирали руки и считали, что она уже – наша! Но затем она возвращалась обратно, и мы оставались с носом. Нам не хватало каких – то 30-40 метров погружения, её юго-восточной периклинали, чтобы выложить её на стол Зап. Сибирским геофизикам и сказать: – “Смотрите, какую Заполярную кралю мы отхватили!”

Её размеры уже достигли 100-120 квадратных км, а амплитуда северо-западного борта приближалась к 80 м. Это была в этот момент – самая крупная структура на севере Зап. Сибири. Доразведку этой злосчастной периклинали мы отложили на будущий год. Краев, конечно, поспешил с окончанием работ. Мы могли, как минимум, отстрелять ещё километров 20! Но, не имея опыта зимних полевых работ,ему было трудно принять решение, и он просто решил не рисковать. Смешно! Ведь, вся наша полевая работа – это сплошной каждодневный риск. Я отдаю последние команды, залезаю в трактор и начинаю перебазировку отряда на базу. Все! Конец полевых работ! Конец сезона! Нет, для меня, это была его преждевременная кончина.

Я залезаю в трактор на своё любимое место, слева от тракториста. В тот самый угол, где я совсем недавно так яростно сражался за свою драгоценную жизнь. Не в этом углу и не этом тракторе, конечно! Соединяю руки в замок, засовываю их между коленок и предаюсь своим невесёлым мыслям, о своём ближайшем будущем. Я еду в Тазовск, на базу партии, с её замёрзших кучами помоек и бегающими среди них стаями голодных, полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами. Я покидаю “Город Солнца.”  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца.” Наш полевой отряд или наше мобильное поселение, было нашим “Городом Солнца.”

“А что хихикать то?” – Да, у нас не было тёплых туалетов, а всё остальное – так один к одному! Не было “праздных негодяев и тунеядцев” , не было мордобоя и насильников. Был “сухой закон”. Ну, не было заморских фруктов и бананов, зато в отношении осетрины, строганины и икры, мы были впереди планеты всей! Не было ни ксенофобий, ни русофобий и вообще, никаких фобий! И, наконец, я, начальник отряда – был верховным правителем или олигархом этого “Города Солнца.”  Это всё осталось позади! Теперь в Тазовске, до начала летних полевых работ, мы все будем обычными Тазовскими поселенцами и будем жить среди пьяных разборок и мордобоя!

Я сижу в тракторе на своём любимом месте: слева от тракториста. Мне порой кажется, что в тракторах я езжу уже с пеленок. Хотя, конечно, моя тракторная жизнь началась только в Хантах. Но, по настоящему, только здесь, в Тазовской тундре. И этим делом мне здесь приходилось заниматься вопреки моему желанию, но по жестокой нужде.
А где теперь будет мое место, на этой вонючей базе партии в Тазовске, с её Эверестами замёрзших помоек и экскрементов, и голодными стаями полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами.
Она виляла своей юго-восточной периклиналью до самого последнего момент. Она то задирала её вверх и говорила нам. ‘Я – не объект Ваших поисков. Я – просто нос или структурный выступ на борту регионального подъёма! ” То вдруг она начинала потихоньку опускаться, как бы приглашая нас следовать за ней и говоря нам – “ Я и есть та структура 3-го порядка, перспективная на УВ, которую Вы ищете.” Ах! Как нам не хватает этих проклятых Заполярные 40-50-ти градусных морозов с их сногсшибательными и вьюгами! Но нет! Их их уже нет и в помине!

Поэтому, имея хотя и сугубо предварительную, структурную карту северной периклинали, выявленного поднятия, полученную в результате работ в зимнем сезоне 1959/60 г., мы считали своим долгом заложить скважину не в п. Тазовском, как это предлагалось экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него.
Предлагаемая нами точка (мыс Мамеевский) попадала в контур наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. Препирательства с экспедицией продолжались по радио около месяца. Благодаря поддержке Г.Д. Суркова, победила наша точка зрения. И вот результаты второго зимнего сезона подтвердили, что точка
для бурения скважины Р-1 оказалась, действительно, в присводной части Тазовского поднятия и вероятность подсечения скважиной залежей нефти и газа, если они есть, становилась значительной.
Операторская работа на Заполярном профиле имеет свои отличительные Заполярные особенности. Здесь нет того ритма работы, который присущ южным партиям. Здесь мне нужно сделать в лучшем случае 4 сейсмограммы за сутки. И кажется, что всё остальное время, я могу валяться на своих операторских нарах и слушать в свободном доступе томные и зовущие голоса Западных див, или листать, привезенный оленями, последний глянец.

Увы, здесь всё с точностью до наоборот! Я здесь в напряжении, все 24 часа. В лучшем случае, могу спать только урывками. Ночью мне, естественно, не до сна, потому что, именно на это время суток, в основном, приходятся те короткие интервалы затишья, которые позволяют нам зарегистрировать качественные сейсмограммы, с минимальным уровнем ветровых помех. А днём! Днем я должен быть готов поймать затишье, если оно  наступит. И вообще день на профиле – это есть рабочий день и у людей всегда возникают вопросы, которые требуют моего участия.

Вообще Заполярный полевой сейсмоотряд, чем-то напоминает экипаж небольшого судна, а наша месячная вахта – месячное каботажное плавание. За бортом, вернее, за пределами балка – минус 40, с пронизывающим ветром, а каждый балок: маленькая,уютная кают-компания. Днем, Вы можете удалиться от отряда только в пределах видимости балков. Иначе, Вы сразу же теряете ориентировку и шансы возвратиться обратно, в свою уютную и тёплую кают-компанию. Ночью же или в пургу – эта дистанция определяется  светящимися фарами, круглосуточно работающих тракторов. Здесь круглосуточно накалены чугунные буржуйки. И это моя головная боль. Каждый год, зимой, в Западносибирских сейсмических партиях, горят балки и, порой, вместе с их обитателями. Я не забываю об этом ни на секунду. Первый взгляд при входе в любой балок, в окрестность буржуйки: – “Не виднеется ли, предательская баночка с соляркой?” Наказание следует беспощадное – вплоть, до отправки на базу.
Ночным бдением занимался я сам. И  никому не доверял его, хотя бы потому, что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог сказать: можно работать или нет.

Заполярная ночь. Я сижу в своём полутёмном балке. Из батарейной “Родины,” из горлышка заокеанской шансонетки, льётся томное эротическое танго, прерываемое время от времени, мощным всхрапыванием со свистом, моего помощника, моего верного Санчо Панчо – Левы Кузнецова. Мы с Лёвушкой были одного поля ягоды. Мы были заводные до ужаса. Кажется, на спор или на слабо, мы готовы были снять с себя штаны и голыми задницами, сесть, хоть на сковородку с раскалённым маслом. Свои задницы сразу мы насиловать не стали, только потому, что решили проделать это сначала с нашими бесшабашными головами. И мы при первом же удобном случае на слабо, выкинули свои ушанки в ближайший Заполярный сугроб до ближайшего Заполярного лета. Аналогичные процедуры с полушубками и прочей одёжной атрибутикой, мы решили отложить до лета. Не всё сразу! Step by step!

Я включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников, начинаю готовиться зарегистрировать очередную сейсмограмму и к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне, и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра.

Взрывники с заряженными и залитыми скважинами, у меня на связи и ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму,Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев из-за лентопротяжки. Ну с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. И вот уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным равномерным тарахтеньем мощных тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива – Флёра, с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих фигурок. Проходит 1 час. То же самое. Наконец, приходит Флёра и потупись, смущенно говорит: “Девочки не хотят выходить”. Что?! Я не ослышался. Это что “Локаут?! Бунт на корабле?!” Это что, они взяли пример с меня?! Но я не Волков! И я от сейсмокосы их отлучать  не буду! Мало того, я им дам досмотреть их ночные рандеву во сне, с любимыми. Мы с Лёвушкой, действительно, не стали больше тревожить девочек. Собрались и вышли собирать приёмную линию вместо них. На это у нас ушло два с лишним часа. Потом мы переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. И опять у нас на это ушло столько же времени. Но к этому моменту, уже поднялся ветер, который и не дал нам начать работать на новой стоянке. Вообще, прежде чем начать взрывать и регистрировать отражения, мы обычно дожидались, пока Заполярная позёмка не укроет плотным саваном нашу приемную линию, и не сведёт к минимуму, постоянные ветровые помехи. Но вот в  балок начали заглядывать  выспавшиеся и отдохнувшие девушки, а мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.




Гончие




Мы продолжали идти по следу. По следу первой, Заполярной структуры. И нас уже ничто не могло остановить. Нам было всё равно. Нас  нисколько не волновало, сколько на часах: 4 часа после полуночи или после полудня. Нас ничуть не волновало, сколько на термометре: выше 50С или ниже. Нас волновал только ветер. Только ветер, с которым мы, как ни старались, ничего не могли сделать. У нас был мобильный полевой туалет, но у нас не было мобильности и динамичности, в наших полевых работах.

Ветер! Заполярный ветер – отравлял нам жизнь! Мы полностью зависели от него! Мы все время ждали. Мы ждали милости от ветра. Сначала  часами ждали, когда Заполярная позёмка укроет плотным снежным саваном, нашу приемную линию. Потом, мы часами ждали, когда эта же поземка, хоть немного утихнет, и позволит нам, под наметёным  снежным саваном, принять сейсмограмму. А потом у нас ломаются бурстанки… А потом ломаются трактора. А потом опять всё сначала. И все равно, мы отстреливали до 40 км в месяц, но этого было мало. Ужасно мало для детализации структуры, которую нужно было сдать, под глубокое бурение . Ужасно мало для того, чтобы безошибочно заложить на этой структуре глубокую скважину. И всё это надо было сделать до конца нашего полевого сезона, который уже был не за горами, но структура не отдавалась нам . Она уползала от нас. С нею было ясно только на Севере и на Западе. Там нам удавалось уверенно подсечь её крылья и её погружение, но на Юге и на Юго-Востоке, она не давалась нам в руки. Она всё выполаживалась, расширялась и ускользала из наших рук ! Мы никак не могли подсечь её погружение. А это значило, что наша структура, могла легко выродиться и оказаться просто структурным носом, какой-нибудь мегаструктуры. А это означало, что о наших мечтах о всесоюзной славе, об орденах и медалях, можно было забыть.




Заполярный мобильник





Вообще, наша работа и жизнь на Заполярном профиле, требовала от нас постоянного новаторства и изобретательства. Мы должны были все время что-то изобретать. Конечно, тут были и велосипеды, давно придуманные на Материке, но были и настоящие know how. Одним из таких know how , конечно, был наш Заполярный мобильник, который мы сделали под нашу станционную диву, с белыми воротничками, Флёру Абдурахманову. Дело в том, что Заполярная тундра, с её бесконечной обозреваемостью, ветром и температурой, вносила соответствующие коррективы в проблемы нашей личной гигиены… Эта проблемы сразу обнажались, когда мы задерживались на каком-либо пикете и наши балки сразу приобретали совсем неприглядный вид: даже не хочется  говорить об этом. Нам мужикам, со всем этим, особых проблем не было. Мы могли открыть свои краники, в самых неподходящих для этого условиях, и делали это порой вопреки всякому здравому смыслу: против ветра. Но вот с нашими девушками здесь дело обстояло хуже. И уж совсем худо с этим, обстояло дело у нашей станционной дивы – Флёры, поскольку, она всё время была привязана к станции. Мы решили эту проблему достаточно быстро, и после жарких споров остановились на параллелепипеде, образованном из четырёх направляющих, с заострёнными с одной стороны концами, обшитым плотной, брезентовой тканью, открытым с обоих торцов, с одной дверцей на косяках, для входа. Такой брезентовый параллелепипед втыкался в снег, служил надёжной защитой от яростного Заполярного ветра и, излишне любознательных глаз. Это была, без сомнения, первая в истории человечества, модель мобильного туалета. Это была простая конструкция, но ведь всё гениальное – всегда просто! Конечно, запатентуй мы своё устройство, оно бы сейчас принесло  кучу денег. Хотя кому они нужны… Нет ни Аркадия, ни Лёвушки, да и мне тоже, не особенно нужно.

Наша конструкция была легка и компактна. Она легко переносилась под мышкой и хранилась у нас во внешних грузовых ящиках балка. Флёра чуть с ума не сошла от радости, когда заполучила такой подарок. А мы все вместе, без стыда и совести, наблюдали за ней в окошко нашего балка, когда она в первый раз, с нашим творением под мышкой, с гордым видом отправилась на своё действие и облегченно вздохнули, когда она возвратилась обратно, с довольной физиономией.




Босиком по тундре.




В производственной суете и напряжении, незаметно подкрался Заполярный, сорокаградусный, Новый, 1960-ый год. В декабре, мы немного прибавили и довели свою производительность до 30 с лишним км. Мы стреляли по двухточечной системе: два пункта взрыва и приёмная линия посередине. При зарядах до 50 кг, нам удавалось получать материал удовлетворительного качества.Можно  было значительно увеличить свою производительность, если бы… Если ,  быне было  проблем с бурением и с погодой, вернее, с ветром и с микросейсмами. От бурения долотом с воздушной продувкой,пришлось отказаться. Мы были уже в глубоком отчаянии от этого проектного know how, когда решили попробовать бурение, традиционными в Зап. Сибири, шнеками. К великому удивлению, нам удалось пробурить за 8 часов, скважину до 10м. Мы срочно заказали новые шнеки в Салехарде, и отныне бурили только ими.

Мы начали покорять вечную мерзлоту. А это означало: 8 часов на ногах, на -40 градусном ветру, в шламе с ног до головы, под заунывный скрежет бурильных шнеков: уууууууууууууу, и тарахтенье тракторного дизеля. Тттттттттттттт и снова уууууууууууууу, тттттттттттттт, чтобы получить желанную, 10ти метровую, взрывную скважину. Это трудно передать. Это надо прочувствовать. Или просто здесь постоять. Помимо самого бурения, другой серьезной проблемой у нас, стала проблема укупорки скважин. Укупорка взрывных скважин водой, всегда являлась необходимым элементом технологии сейсмических наблюдений. Методом Отраженных Волн или просто МОВ. Наши наивные попытки укупорки скважин на первых порах снегом, естественно, никакого результата не дали. Прорывом в этом направлении,  явилась водовозка с подогревом и автоматическим забором воды. При сейсморазведочных работах в тайге, эта проблема не стоит так остро. Там нет вечной мерзлоты, и водоносный горизонт залегает высоко, подпирая поверхностные воды. Там основная проблема, как затолкать заряд, в насыщенные водой, песчаные слои или плывуны. Ну, а на болотах, как на болотах, есть только одна проблема, как не утонуть в них. При этом, все сейсморазведочные работы на настоящих Сибирских болотах, до последнего времени, являлись абсолютно бесполезной тратой человеческих ресурсов и расходных материалов.

В январе, мы продолжаем наращивать темпы работ и приближаемся к 50 км. Но главное для нас, было не это, а то, что, похоже, мы взяли след и  уже шли по нему. Наши интерпретаторы, а именно, Зина с Аркадием, на одном из последнем, отстрелянном, широтном профиле, по опорным отражающим горизонтам, в толще Мезо-Кайнозоя, выделили структурный перегиб, с амплитудой, порядка 50-60 метров. У нас ёкнуло в груди… А вдруг… А вдруг – это та самая, вожделенная Заполярная структура, ради которой и затеян весь наш Заполярный сыр-бор! А вдруг, мы станем первооткрывателями первого, Заполярного месторождения… А вдруг, о нас напишут в газетах и дадут нам всем ордена… А вдруг…

Мы, тотчас же, перекроили намеченную схему отстрела профилей с тем, чтобы детализовать площадь, в районе выявленного перегиба и попытаться однозначно определить природу этого перегиба. И, конечно, сразу же прикинули все возможные варианты. Структурный нос на фоне общего спокойного, регионального погружения, был самым простым и тривиальным вариантом. Периферийная часть, какой-нибудь мега структуры – был следующий популярный вариант. Скоростная неоднородность в поверхностной толще вечной мерзлоты – тоже имела право на существование. Но нас устраивал только один вариант: положительная структура третьего порядка! Именно, с такими геологическими структурами и связано подавляющее большинство, открытых сегодня мировых месторождений УВ. Нам нужна была, именно такая структура. Будет ли это углеводородная структура или пустышка, могло ответить только последующее глубокое бурение. А для начала, нам нужна была, хотя бы, просто структура – одна структура на всех. Перспектива найти её и открыть месторождение, так захватила нас всех, что мы были готовы, если понадобиться, бежать по Заполярной тундре хоть босиком, но только, чтобы найти это месторождение.




Se lya vi!




Начало работ на Заполярном профиле, потребовало от нас,  внести серьёзные коррективы в привычную схему работ на сейсмическом профиле. При первом включении моей ПСС-ки, её осциллографные зайчики, сразу же сказали, что наша приемная линия, полностью отдалась во власть Заполярному ветру и ей не будет никакого дела до слабых и немощных, но желанных глубинных отражений. Все отчаянные попытки и ухищрения, ни к чему кардинальному не привели и мы сдались, подчинились воле стихии.

Незамысловатая житейская мудрость гласит, что у всякого начала, есть конец. Следуя этой нехитрой мудрости, мы обнаружили у  Заполярной стихии, есть два окошка, когда она ослабевала и затихала, и нам пришлось вписываться в эти окошка. Однако не обошлось без казусов. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое: на 3 часа ночи, местного времени. С дневным временем, всё было, более или менее, ясно, а вот с ночным – не очень. В сейсмобригаде нашего полевого отряда, были  молодые девушки. Они затихали и залезали в свои девичьи спальники после полуночи. Но вот 3 часа ночи. Сладкий девичий сон, а надо прощаться с героями  девичьих снов, вылезать из теплого, уютного мехового спальника, и выходить в 40 градусную, зимнюю, Заполярную ночь. А там, во всю тарахтят наши трактора-работяги, готовые превратить  мощными прожекторами, любую тёмную, Заполярную ночь, в яркий синтетический Заполярный день.

Ночным бдением занимался я сам, никому не доверяя его, потому что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог оценить уровень помех. Я сижу в своём полутёмном балке. Включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников и начинаю подготовку к регистрации очередной сейсмограммы, к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра. Взрывники, с заряженными и залитыми скважинами, на связи, ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму.

Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть, посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев, из-за лентопротяжки. Ну, с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. Вот, уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным, равномерным тарахтеньем мощных, тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива, Флёра с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол, сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих . фигурок. Проходит 1 час. Без изменений! Наконец, приходит Флёра и потупясь, и смущенно говорит: ”Девочки не хотят выходить. -“Что?!”- Не понял я. – “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! Я дам досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! ”

Мы с Лёвушкой, вышли и собрали  приёмную линию. На это, у нас ушло два с лишним часа. Потом  переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. Но в это время  поднялся ветер, и теперь надо было ждать, пока Заполярная позёмка не укроет надёжно плотным саваном, нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но вот, в наш балок, начали заглядывать выспавшиеся, отдохнувшие девушки и мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.

Я любил, берёг своих девочек и прощал им маленькие капризы. Мне всегда было больно и стыдно перед своими девочками… Было больно и стыдно смотреть на них… Когда они, в глухую 40-ка градусную . Заполярную ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтались в снегу и ползали на своих девичьих животах, чтобы смотать и размотать, непосильные для них сейсмические косы с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за нас – за мужиков… Перед этими молодыми, женскими созданиями, которых сама природа создала, чтобы любить нас – мужиков, дарить свою любовь, и рожать детей … А мы… А я… А что мы делаем с ними… Когда, уж совсем было невмоготу от этого стыда и греха, я бормотал под нос, или русское: “такова жизнь” или французское “Se lya vi”, и прятался в своём балке.




Сюрреализм.




Мы двигались по профилю, прямому, как стрела. Без преград. На нашем пути, не было ни оврагов, ни рек, ни коварных, топких болот. Снега было еще немного и он лежал плотным, твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока находились в балке. За пределами балка, мы расплывались и  терялись. Мы теряли самих себя. Не знали, кто мы и где. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли  будущее. Мы теряли своё я. Вокруг всё было белым – бело.

Перед нами, лежал проектный прямоугольник Заполярной снежной пустыни, площадью, порядка 20х15 км. Мы должны были отстрелять эту проектную площадь. Мы должны были провести на ней сейсмические исследования и проследить поведение основных, опорных горизонтов на ней. Но мы решали не региональные задачи, и само по себе поведение опорных горизонтов, нас не очень интересовало. Мы решали узкую практическую задачу. Мы были поисковиками. Мы искали геологические структуры, которые могли бы служить природными ловушками для УВ. В частности, мы должны были выяснить, имеются ли на этой площади, локальные положительные структуры третьего порядка и если таковые обнаружатся, то детализовать их и передать под глубокое бурение. Но обнаружение локальной структуры, начинается с обнаружения перегиба, который может указывать на наличие локальной структуры. Именно, с такой целью и был задуман проектный речной профиль по Тазу. Но мы его не сделали. И теперь перед моим полевым отрядом стояли две задачи: найти структурный перегиб и детализовать его. Но прежде всего, мы должны были научиться работать, в этих ещё совсем непривычных и для нас, и для отечественной сейсморазведки, климатических и сейсмогеологических условиях. И начать нам надо было с того, чтобы хотя бы, научиться движению по этой снежной пустыни.

Наши УКБ-2-100 , установленные на шасси мощных Зилов, с подкачивающимися шинами, оказались очередной проектной уткой и сразу же изобразили жалкое зрелище, как только попробовали двигаться по полуметровому, рыхлому, снежному покрову, на своих полуспущенных баллонах. Они, тотчас. были сняты с заводских шасси и установлены на сани. В ноябре, мы с грехом попалам, отстреляли менее 20 км. Не было скважин. Не выдерживали вечной мерзлоты и ломались буровые станки. Всё было новым и непривычным для нас и для обычной немерзлотной сейсморазведки. Но мы с Краевым, были упорными парнями, верили в наше светлое будущее и изо всех сил старались его приблизить. И главное, что мы с полуслова понимали друг друга. И мы изо всех сил, старались помочь друг другу. Я выкладывался на профиле, стараясь максимально увеличить производительность отряда. А Краев делал это на базе. Он провел инвентаризацию всех работ на базе. Он прекратил все строительные работы на базе, часть строительных рабочих  уволил, а остальных, отправил в Салехард, в экспедицию. Теперь, вся база работала только на полевой отряд, только на нас. ”

-“Всё для Победы! Всё для профиля! ” – этот лозунг, теперь незримо развевался на базе Тазовской с/п 59-60.




Новая волна




Я не торжествовал. Волков, был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел побеждать весь мир, а не Волкова. И у меня всё было рассчитано с самого начала, я не мог промахнуться. Буксировка балков на мягком буксире, являлась грубым нарушением техники безопасности, с которой в экспедиции и в ТГУ не любили шутить, а всё остальное, было только делом элементарной техники. Мало того, мне было по – человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом. Но Краев его не оставил – и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу, в нашей, ещё совсем не окрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы, ведь для меня он, по прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с какого-то балка, стоявшего на базе, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева – кто знает, сколько ещё лет, рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки, Западно-Сибирскими с/п. Но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой – радисткой Аней, покидает Тазовск. А мы! А мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку будущего газового Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки, через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. Мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить волоком балки на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали  полевые работы. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно, двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКЭ. За каждым нашим движением и шагом теперь смотрели, по крайней мере, сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.



Хлеба и крови





Вечером, мы опять собрались в своём конференц-зале. В зале был полный аншлаг. Сидячих мест не было и люди стояли. Все понимали – грядут перемены и все хотели быть непосредственными участниками этих исторических событий. Да и потом, в этой серой однообразной повседневной заполярной жизни, люди просто жаждали зрелища и … крови. Появился Хамуев. Не один, а с представителем Тазовского Райкома партии. Волков был коммунистом и номенклатурным работником, и его судьба не могла решаться, без участия местного Райкома. Хамуев был краток. Взяв слово, он сразу объявил: – “Начальник партии, В.И.Волков, не справился со своими обязанностями, провалил подготовку к полевым работам, не нашёл общего языка с коллективом, не выполнил указаний начальника экспедиции, и ввиду полной дискредитации себя как руководителя, приказом по экспедиции, отстраняется от обязанностей начальника партии” . Формулировка была жесткая, но далеко необъективная. Волков, конечно, был бездарь, но не до такой степени. Просто экспедиции надоели наши склоки, и она сделала ставку, на нас с Краевым. А всё остальное было делом техники. И начальником партии, через две недели после своего приезда, становится Краев , который в жизни не видел зимних полевых работ. А через сорок лет, он в своих интернет мемуарах,  выкидывает наше противостояние с Волковым. А его снятие представляет, как прямой результат своих собственных усилий.




Табу на белоснежные воротнички





Через день приезжает Александр Дмитриевич Хамуев. Он – зам. Морозова, по хоз. части и парторг экспедиции, это уже знак. Значит, будут приниматься решения по партийной линии ,а не по мне. Хамуев беседует с Краевым и потом заходит ко мне в балок станции. Его встречает Флёра, которая со своими белоснежными воротничками и в фартучке, скорее была похожа на стюардессу, трансАтлантического рейса, компании “Pun American”, чем на проявительницу нашей Заполярной с/п. Я, конечно, догадывался, на кого были нацелены, эти белоснежные воротнички. Но девочки с моего сейсмоотряда, были для меня железное табу, да и потом, ей трудно было тягаться с будущей примой Большого, чей образ прочно сидел в моём воображении. Хамуев внимательно осмотрел наш балок, который с новой ПСС-кой и с нестандартным дизайном, вполне мог, с известной натяжкой, сойти за рабочий отсек будущих космических станций. Перекинулся парой, ничего не значащих фраз, со мной и с Лёвой. Когда он вышел из балка и проходил мимо ржавого троса, заменявшего нам водила, я поймал ухмылку на его лице. Но я не спешил делать выводы и забегать вперед.



Ва-банк!





Но вот, 10 ноября – день начала полевых работ по проекту. У каждого, более или менее значимого функционера, в ТГУ, в кабинетах, на стенках, висят таблицы, со сроками начала полевых работ, каждой Западно – Сибирской с/п. Что – что! А с этим шутки плохи. Волков прекрасно знает об этом и накануне, вручает мне приказ, о выезде моего сейсмоотряда на полевые работы, на профиль, расположенный в пойме Таза. Он уже забыл о нашем противостоянии и уверен в моей полной лояльности и делает шаг к яме, вырытой для него.

Для меня наступает момент истины. Если я выезжаю на профиль, на мягком буксире, то я из оператора Заполярной с/п, превращаюсь в послушную, лояльную шестёрку Волкова. И я иду… Я иду – “Ва-банк!” Я хочу снять банк, в котором лежит карьера Волкова. Я ставлю на кон свою вымученную карьеру – карьеру оператора СС. Я отказываюсь выезжать на профиль на мягком буксире! Ничего подобного, вероятно, в истории Западно Сибирской сейсморазведки ещё не было. Оператор с/п – против начальника с/п. Волков тотчас отстраняет меня от работ и снимает  с должности начальника отряда… И партия парализована. Партия стоит. А Волков… А Волков сидит в своей волчьей яме. Сам он уже оттуда не вылезет. Его оттуда могут вытащить только экспедиционные функционеры. И… И могут засунуть туда меня. А что делает Краев? Он не идет к Волкову, который всего 10 дней назад дал им с Зиной квартиру и осчастливил их до небес! И не говорит ему: – “Ты что делаешь, старый дурак!? Давай, поставь ему водилу с любого балка, и пусть  едет и начинает работать!” Нет! Он не делает этого. Он не усаживает нас с Волковым за стол с пол литром и не говорит: – “Да, что Вы мужики не поделили?! Да бросьте Вы это!” Нет! Он и этого не делает.

Краев идёт на почту и даёт телеграмму: – “Волков снял Марлена! Партия стоит! Принимайте меры!” Он прекрасно понимает, что в этом противостоянии Волкова с Марленом, у него беспроигрышная позиция. Нужно только подождать. Не нужно лезть на рожон, в эту мясорубку с непредсказуемым финалом. Нужно только выждать. Если приезжают и снимают Марлена, он спокойно продолжает свою работу с Волковым. А если приезжают и снимают Волкова, то тогда … Краев – отличный тактик и политик, он прекрасно знает, что тогда… Он всё просчитал и не в его природе делать резкие движения.



Как дела детка?




Праздники прошли и партия начала готовиться к началу полевых работ. Волков с Краевым решили начать с поймы. Начать с поймы было заманчиво: нет проблем с бурением, нет проблем и с материалом. К тому же, в пойме, нет такого сумасшедшего, северного ветра, вместе с сумасшедшим фоном сейсмических, ветровых помех. И партия могла сразу начать получать и актировать желанные проектные км. Но с геологической точки зрения – это были бы пустые км. Отработанный пойменный участок у нас повис бы в воздухе. Мы не смогли бы передать однозначно корреляцию опорных сейсмических волн, с поймы на нашу основную, проектную площадь, которая располагалась на 80 м выше поймы. Согласно проектному заданию, партия должна была найти и передать под глубокое бурение, локальную структуру третьего порядка, в мезозойском чехле палеозойского фундамента. Поэтому, ни о каких висячих профилях, а тем более висячей поймы, по большому счёту, не могло быть и речи. Но Волков прекрасно знал, что экспедиция в свою очередь не меньше его заинтересована сообщить в ТГУ, о начале работ и выполненных сейсмических км, поэтому сквозь пальцы, посмотрит на висячие в пойме, условно увязанные с основной площадью работ на равнине, отработанные км. Ведь всем нужны были км. для сводок. Я был категорически против этих висячих и пустых км., но выбор профилей работ была не моя прерогатива. Итак, пойма.

Я держу в голове план будущих работ. Сумасшедший спуск всего полевого отряда на пойму, с тем, чтобы через некоторое время, опять подниматься наверх. Буераки, овраги и кустарник. Холодрыга. Ветер. Конечно, нет проблем с бурением, потому что здесь нет вечной мерзлоты. Но это были бы пустые км.  Всё это, была бы пустая трата сил, моих и моего отряда. Всё это не приближало бы меня ни на шаг к цели. Мне нужны только км, отдающие запахом УВ. Мне нужны только км., которые, могли бы превратиться в реальные углеводороды. Я спал и видел, как я приезжаю в Москву к своей балерине, обнимаю свою крошку и бросаю к её ногам бочку тягучей, терпкой и зловонной нефти, или на худой конец, бочку сладковатого СГ – сжиженного газа и говорю:- “Смотри, детка! Пока ты тут дрыгала своими ножками, и крутила свои бесконечные фуэте, я тебе в Заполярной тундре – вон что нарыл!”




“Мы наш, мы новый мир построим.”





На Ноябрьские, мы, все молодые спецы из Москвы, Свердловска и Томска, собрались у Краевых, в их, только что отштукатуренной и побеленной квартире. Среди нас уже был, вновь прибывший, Лёва Кузнецов – выпускник Томского Политеха. Это был мой новый помощник, вместо Юры Ратовского, с которым я, с большим сожалением, был вынужден расстаться. Его переводили в другую партию – то ли оператором, то ли для усиления.. На столе стояла бутылка спирта и… Нет! Хвоста селедки не было… Зато, была строганина из муксуна, было навалом осетровой икры, с местного Тазовского Рыбкомбината, маринованные грибочки, огурчики, варёная оленина и прочее и прочее. А вот апельсинов и заморских бананов не было. С этим, здесь была большая проблема. Выпили – закусили и начали петь “геолога”и другие. Я было, по привычке, затянул соответственно празднику: – “Вставай проклятьем заклеймённый…  и “мы наш, мы новый мир построим …”, которую  выучил ещё в детском саду. Но Краевы меня не поддержали. Или подзабыли слова, или решили, что с них уже хватит строить и штукатурить.




Жорес.





В Тазовске, срываются сроки ввода строительных объектов. И об этом стало незамедлительно известно в Салехарде, через нашего главбуха – Рудых, исполнявшего по совместительству, как ему и было положено, обязанности тайного, финансового осведомителя ЯНКЭ. И к нам едет… Нет! Не ревизор, а Иван Федорович Морозов – собственной персоной. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и предназначалась для таких целей, где Иван Фёдорович начал зачистку нашей партии. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было  у нас, у всех в крови. Мы с детства были обучены, что во всём и всегда виноваты. Нас этому обучали в школе, на пионерских собраниях. Потом это обучение продолжили в той же школе, но уже на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь.

Иван Фёдорович был крутым мужиком и мастером таких зачисток. Нас обвиняли в том, что мы срываем планы строительства домов и балков, что на календаре уже ноябрь, что мы не готовы к полевым работам, что уже наступили холода, что мы не умеем бурить в мерзлоте, что мы не отремонтировали наши утильные трактора и что мы… что мы срываем выполнение директив 20-го съезда партии. И ещё, Бог знает в чём. Мы все сидели под этим потоком обвинений, который изливался на нас и на Волкова, из лужёной глотки Ивана Фёдоровича, и покорно кивали своими головами. Самое смешное в этом спектакле, что под этим холодным душем, прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть: сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные лица, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший, неподъёмный проект века, который включал в себе все, ну вот разве только, не покорение Северного полюса.

Кивал своей головой  и Владимир Иванович. Он уже напрочь забыл… У него уже вылетело из головы, что именно он, на пустом месте из никого и ничего, организовывал нашу партию. Что худо или бедно, при его участии, мы отработали, в тяжелейших условиях 114 км. речных профилей, в неизведанном и бурном низовье.Оби. Что так или иначе, он отвечал за погрузку и разгрузку негабаритного оборудования партии, на лихтера на причалах, без кранов. Что кто, как не он, завёз в Тазовск строителей, и начал строить балки, собирать щитовые дома. И, наконец, главное, что худо или бедно, а мы готовы начать стрелять, наши зимние профиля. Всё это забыл начисто – с испуга, наверное, и он смиренно сидел, покорно кивая своей, уже седой головой босиком. Так выучила его родная Коммунистическая партия, членом которой он был уже много лет. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я.

Свою пламенную речь Жореса, Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких, и в отношении кого. Я понял, что стул под Волковым начал шататься, и это было для меня немаловажным Иван Федорович не забыл и про меня, и про мои излишние амбиции. Ну и что. Что скрывать. Да, у меня были амбиции. Я был молод и честолюбив, готов был вырвать из своей груди сердце, и как Данко, повести за собой нашу партию, на поиски углеводородов. Ну и что! Разве, это плохо? Или Иван Фёдорович имел в виду моё амбициозное обращение, с его любимой овчаркой в Увате?




Волчья яма





“Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей”, а Тазовская тундра вовсю, стала спешно покрываться снежным покровом. Мы с Юрой, сняли все положенные перед началом работ аппаратурные ленты, проверили и отбраковали сейсмоприемники, половина из которых, после летних речных работ, пришла в негодность. Наконец, мы отстреляли очень важную идентичность каналов сейсмостанции, которая нужна, чтобы продемонстрировать, что все каналы нашей ПСС-ки, работают одинаково и не пишут лишнего. А моей сладкой парочки – Краевых всё нет и нет. После летних работ я очень подружился с ними и мне сейчас очень не хватало их здесь. Это были родственные мне души, с которыми я мог обсуждать не только партийные проблемы, но и простые человеческие проблемы, которые волновали парня, которому вот-вот стукнет не много не мало, а четверть века. Но их всё нет и нет. А они просто бьют баклуши в Салехарде, и вешают всем лапшу на уши, что они всё ещё обрабатывают несчастные 114 км. наших летних профилей и усиленно собирают материал по Тазовску, которого отродясь не было.

Мне их здесь очень не хватает, а мы начинаем опытничать. Водил, как не было, так и нет, и я перестал дёргаться по этому поводу. Вообще, за время работы с Волковым, у меня выработалась своеобразная тактика поведения, которая сводилась к примитивному фразеологизму: – “дают – бери, не дают – не проси!” Такая тактика, охраняла меня от лишних нервных перегрузок, во взаимоотношениях с Владимиром Ивановичем.  Нет! Я, конечно, не смирился с этим и не собирался начать полевой сезон на мягком буксире. Об этом не могло быть и речи. Начать работать на мягком буксире в Заполярье? Да, мои коллеги, Западно Сибирские операторы, просто не поняли бы меня.

Я понял, что дело здесь всё гораздо серьёзнее. Что всё идет к противостоянию, что всё идёт к схватке. Не знаю зачем, но Волков, почему-то решил сломить и подмять меня под себя. И я начал готовиться к схватке – к серьёзной схватке. Я начал рыть Волкову волчью яму. Эту яму, как и настоящую волчью яму, нужно было хорошо замаскировать и затащить туда Волкова. Я начал действовать Я изобразил из себя покорность. Надо было уже начинать опытные работы и я беспрекословно согласился выполнить их на мягком буксире. Это оказалось серьёзным испытанием и для нашего балка, и для нашей станции, да и для нас самих. Для этих опытных работ был выбрано несколько пикетов на пойме Таза, расположенных, как раз, под базой партии. Причем, превышение нашей базы над поймой, составляло, примерно, метров 70-80. Мы начали спуск по склону на пойму, выбирая самые пологие участки. И вот, на одном из таких участков, когда наш трактор спускался по дуге наискосок по склону,  балок пошёл юзом вниз по склону, не обращая никакого внимания на то, куда едет наш трактор. Мы, все сидящие в балке замерли, ожидая наихудшего. Балок набирал скорость и мы, как только балок выбрал бы весь свободный трос, должны были, либо перевернуться, либо, в крайнем случае, упасть на бок. К счастью, в самый последний момент, наш балок левым полозом саней, зацепился за правую гусеницу трактора и остановился.

В пойме мы отстреляли несколько пикетов и убедились в наличии отражений и в возможности их регистрации. Оставалось проделать это всё наверху и мы могли начать отрабатывать наши долгожданные и желанные, проектные профиля. Но, наверху, всё это делать оказалось гораздо сложнее. Оказалось, что ни экспедиционные функционеры, которые проектировали нашу злополучную партию, ни сами лидеры нашей партии, которые готовили её к зимним работам, не представляли себе, о чем собственно говоря, идет речь. А речь шла о том, чтобы обеспечить сейсмический отряд скважинами, для производства взрывных работ, глубиной до 20-ти метров и притом в достаточном количестве. Так вот, когда мы начали опытничать наверху и начали бурить в вечной мерзлоте, то оказалось… Оказалось, что наше know how технология бурения в вечной мерзлоте, с помощью продувки воздуха, оказалась очередным проектным блефом. Наши, обшитые досками, буровые станки УКБ-2-100 на санях, вместе с компрессорами, по меткому выражению Аркадия, напоминали собой бронепоезд, времён гражданской войны, и могли пробурить только 4-5 метров. Потом их прихватывало намертво, либо они ломались до этого.




;

Мягкий буксир





С балком изнутри мы, вроде бы, покончили, но снаружи – нет! Внешний дизайн нашего балка, не соответствовал принятому облику сейсмических балков, готовых двигаться по заполярной тундре. Потому что он, вообще, никуда не мог двигаться. У него не было оглоблей. Вру! У него не было водил. Оглобли бывают только у телег, а у балков бывают только водила. В  принципе, это те же оглобли. Только делаются они из ~15’ буровых труб и крепятся к полозьям саней, на которых стоит балок, с помощью металлических пластин или щёк. Так вот, этих – то водил у нашего балка, как ни странно, не оказалось. Трудно сказать, чем это было вызвано. Кто-то, где-то их проморгал. Кто-то, где-то их не дополучил. Или кто-то, где-то их просто пропил. Сейчас, это было уже не важно. Нам дозарез нужны были водила. Я, естественно, задал этот вопрос Волкову на следующий же день после приезда. Он, как всегда, стоял окруженный кучкой недовольных рабочих. На этот раз – строителей, которых привёз из Салехарда, возводить  4-х квартирный, щитовой дом, для нашей партии, и которые не получили здесь то, что он наобещал им там. Я дождался, когда строители немножко отхлынули от него и задал ему свой вопрос. -“Ладно, ладно. Я знаю. ” – сказал он и на этом наш разговор закончился. Через пару дней я снова задал ему этот вопрос и получил тот же ответ. И вот уже сентябрь, а водил у нас как не было, так и нет.

Вообще решить эту проблему, для меня плёвое дело. Нужно только, вот прямо здесь, из буровых труб, которые всё время валяются под ногами на каждом шагу и которые исчезают, только перед приездом, крупного начальства, а потом появляются опять на своих рабочих местах, подобрать 15’ буровую трубу. Нарезать её на два, 2.7 метровых отрезка. Пойти в поселковое сельпо, за 96-ти градусным ресурсом. Потом с этим ресурсом в одной руке и кусками труб в другой, отправиться в кузнечный цех Рыбкомбината. Там, сплющить концы этих труб и проварить в них отверстия. Затем, соединить два конца этих труб, продеть в них серьгу и заварить её. Потом оставить 96-ти градусный ресурс в кузнечном цеху, и с готовыми водилами под мышками, возвратиться к себе на базу, где стоит наш балок-сейсмостанция, в ожидании долгожданных водил. И, на всё про всё, на это, нужно пол рабочих дня. Но всё это, мне делать не положено. Я уже знаю, что мне положено и что не положено. Как никак, а я оператор с двухгодичным стажем. Конечно, это не Бог весть, сколько. Но, это не 2 года сиденья в офисе, а два года операторской работы, которую, можно разве только сравнить с сиденьем на раскаленной сковородке. Всё это было положено делать, либо начальнику партии, либо его заместителю, либо механику партии. Но никто из них не шевелил ни пальцами рук, ни пальцами ног, чтобы сделать это.



Революционный дизайн





Ратовский был уже здесь. Он сосредоточенно готовит сейсмичесую косу к зимним работам. Мы с ним обговорили наши ближайшие планы и начали их реализовывать. Начали, прежде всего, с обустройства нашего балка-станции. Мы поблагодарили Волкова и его толкового зама, Николая Георгиевича Калинина, за заботу и получили со склада положенные для станции, порядка двадцать с лишним, оленьих шкур. Мы, конечно,  пожалели этих бедных животных, но было уже поздно и уже ничем помочь не могли. Да, и к тому же, это были бы крокодиловы слёзы. Потом, опять таки, благодаря щедрости нашего руководства, мы обили наш балок драпировочным материалом, из местного промтоварного сельпо. И наш балок с белоснежными занавесками на окошках, постепенно начал приобретать дизайн номера люкс, в гостинице областного масштаба. Потом мы приступили к установке станции. И здесь меня ждал неожиданный приятный сюрприз. В партии, меня ждала новенькая, одна из первых, выпущенных в стране – сейсмостанция ПСС-24п или переносная сейсмическая станция, 24-х канальная, а прообразом этой станции, конечно, была моя шведка, с которой я начинал  операторскую карьеру, в Хантах.

В комплект ПСС-ки, входили две железные рамы, на которые крепились усилители. Мы их установили сверху, на одну из нижних нар, которая располагалась напротив входной двери. Между этим стойками, мы укрепили КИП или контрольно измерительную панель. Но всё это напрашивалось само собой. А вот что мы сообразили от себя, так это укрепить осциллограф станции – самый нежный блок ПСС-ки, на подвесных ремнях к верхним нарам. Это было революционное решение. Мы защитили осциллограф от всех механических сотрясений, а себя от всех будущих, нервных потрясений. В непосредственной близости от правой стойки усилителей, мы поставили проявительскую с тремя бачками: бачок для проявления, бачок для промывки и бачок с фиксажем. Это всё было хозяйство нашей проявительницы, с ролью которой у нас отлично справлялась Флёра Абдурахманова. Дальше, за проявительской в углу балка, у нас стояла наша всеобщая любимица: советская чугунная буржуйка, творение бурных, НЭПовских времен. Под нарами, на которых возвышались стойки усилителей, находились основной комплект аккумуляторов, подсоединённых к станции. Другой комплект аккумуляторов, для освещения и прочих нужд, находился под рабочим столом, на противоположной стороне балка. В балке на верхних нарах было два спальных места. Одно – для меня, другое – для моего помощника.




Не напрягайся и не траться.




И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа, остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек, а слева, тянется лента Таза, с причаленными к берегу или к импровизированным причалам, большими и малыми судами. Изредка, навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже август и зима стучит в окно. Все одеты по – зимнему, в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую, надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него, слева от меня на пригорке, возникает деревянное здание поселковой больницы, с белыми занавесочками в окнах, и с 5-тью местами. Здесь, в поселке не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают,  Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе смертное ложе.




В объятиях Аннушки




Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер, для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск. Пахнет приторно – сладким, авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом, жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда более неудобное и жесткое место – место оператора, первой в стране, Заполярной сейсмической партии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки, на проплывающие под нами озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли.” А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас спасёт?”. Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер и мы падаем вниз!? Куда!? Нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской рабочей лошадки, отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта, а рядом, на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке. Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но, к счастью,  вовремя узнаю, что автобус, который я жду, появится только в следующем тысячелетии.




Наивные простачки





Конечно, когда команда наших экспедиционных функционеров в центре которой, как и положено ему быть, был В.Д. Бованенко, бывший центровой МНИ – Московского Нефтяного института, разрабатывала наши наполеоновские планы покорения Ямальских недр, они, несомненно, были себе на уме. Они были далеко не были такими наивными простачками, как их пытается представить в своих мемуарах Краев да и не под дулом Калашникова, писали они наш сумасшедший проект. Нет! Они не пытались сразу вот так, с кондачка, всерьёз, покорить Ямальские недра, по крайней мере, пока. Пока они всерьёз покоряли только заполярные финансовые потоки, разыгрывали заполярную фишку, всеми правдами и неправдами. Ту самую фишку, которая позволяла им в рамках этого заполярного проекта, протащить через финансовые институты страны, вкупе со своими Тюменскими товарищами, хорошие заполярные деньги, которые должны были осесть, прежде всего, в ЯНКЭ и обеспечить ей светлое будущее, а их самих, жирными квартальными премиями, по меньшей мере. Вообще, неизвестно было, какие ещё серые схемы, могли использоваться для доступа к этим вожделенным, заполярным деньгам. Ну, а в случае невыполнения проектных заданий и провала партии, кто-то  должен был нести ответственность? Да никто.

Экспедиционные профи, поэтому и были профи, что из любого дерьма, могли сделать конфетку и выйти сухими, из любой пикантной ситуации, а вариантов для этого было миллион. Да вот, хотя бы взять стандартную схему, узаконенную во всех сейсморазведочных службах Советского Союза – схему изменения и дополнения к проект,у со стандартной формулировкой: -” в связи со сложными сейсмогеологическим условиями…” В этом случае, содержательную часть проекта слегка корректируют, а вот вожделенную смету, могут со всякими оговорками, даже и не трогать. Хотя, всем давно ясно, что простых сейсмогеологических условий, в природе не бывают. Конечно, иногда снимают и начальника партии. Ну, это уж совсем высший пилотаж. Чтобы кто-то послужил, хотя бы временным громоотводом.



Преждевременные слухи




На календаре, 10 августа 1959 года. Бурная и страстная птичья любовь, в конце концов, приносит свои ощутимые результаты. Все протоки буквально кишат утиными, гусиными и ещё бог знает, чьими выводками, которые на полных  парах, с двух сторон, отчаянно подрезают курс нашей самоходки. Берега проток покрыты грибным ковром, способным насытить всё земные и неземные цивилизации. Ни шатко, ни валко, а у нас за душой или за спиной, после полуторамесячных сумбурных работ, оказались 114 погонных км. сейсмических профилей, отстрелянных пунктирным профилированием, на маршруте длиной, около 250-ти км. по меридиональным протокам низовья Оби, от Салехарда до п. Пуйко.
Мы установили на этом участке интенсивное погружение отражающего горизонта, залегающего на размытой поверхности фундамента, от 250 до 2400м. Так что, все слухи о нашей преждевременной кончине, оказались явно преждевременными. Хотя стало ясно и то, что наш проектный речной профиль по Тазу, был просто проектным блефом, но все равно, мы немножко приободрились, а экспедиция слегка вздохнула.




Операторские гены




Пом. оператора в партии, был Юрий Ратовский. И тут мне крупно повезло. Это был идеальный случай. Исполнительный. Работящий. Спокойный. Сообразительный. Этот неполный перечень его качеств говорил о том, что здесь мне действительно крупно повезло. Он не рвался сесть за пульт станции, видимо, прекрасно понимая, что состояние дел в партии не такое, чтобы открывать в ней курсы молодых операторов СС. Вообще становление сейсмического оператора – дело достаточно тонкое и надо иметь определённую генетическую предрасположенность к этой, отнюдь не такой простой, профессии, как это может показаться на первый взгляд. Сложность здесь заключается в том, что оператор, в процессе своей работы всё время находится под прессингом двух противоположных процессов. С одной стороны, он должен контролировать всех и всё происходящее на профиле, в пределах линии наблюдения: людей, технику, готовность скважины, взрыв пунктов и пр. С другой стороны, он должен полностью сконцентрироваться на подготовке аппаратуры, к приему очередной сейсмограммы, скорректировать параметры аппаратуры, с учётом последней сейсмограммы. И, наконец, безошибочно принять сейсмограмму. Нет, нет! Это, конечно, не посадка или взлёт Боинга, с 350-тью пассажирами на борту, но, что-то от этого здесь есть.

На станции, в рабочем отсеке самоходки, царит привычный полумрак и тишина. Никого посторонних. Только помощник и проявительница. Я готовлюсь принять сейсмограмму. Сначала контроль приёмной линии. Я щелкаю по тумблерам каналов приемной линии и убеждаюсь, что все её каналы подключены к сейсмостанции. Вызываю на связь очередного взрывника. Предельно короткий диалог. “Работаем?! – Работаем!” Включаю питание усилителей и высокого напряжения. Пошёл отсчет времени. Я могу держать усилители станции под напряжением, не более 5 минут. Включаю питание осциллографа. Включаю питание моторчика отметки времени. Скользящим движением пальца руки запускаю его с первой или со второй попытки. Моторчик отвечает привычным дребезжанием и гудением. Всё в порядке! Станция к работе готова! Я переключаю своё внимание на зеркальца или зайчики гальванометров в окошке осциллографа, которые через усилители сейсмостанции, подсоединены к сейсмоприемникам приёмной линии. По лёгкому дребезжанию гальванометров я убеждаюсь, что у меня работают все каналы приёмной линии и что шум микросейсм не превышает допустимой нормы. Приёмная линия готова! Напряжение нарастает! Запрашиваю у взрывника отметку момента. Есть отметка момента. Нажимаю кнопку ЭРУ – экспоненциального усилителя и выравниваю будущую запись по амплитуде. Теперь я одновременно контролирую состояние аппаратуры и состояние приемной линии. Напряжение достигает предела! Даю команды: “ Приготовиться! Внимание!” Ещё не поздно скомандовать.- “ Отбой!” Если что не так, но всё в порядке. Я включаю лентопротяжку и начинаю запись. “Огонь!” Я отдаю эту немирную команду в мирное время, потому что на войну я опоздал на 10 лет…

Я отчетливо помню. Ночь. Станционные пути в окрестностях Ташкента. Товарные вагоны с воинским эшелоном. Слёзы. Поцелуи. Моя мама провожала своего брата и моего дядю на фронт. С фронта он не вернётся. Счастливец! Что может быть прекраснее смерти за Отчизну!

Звучит взрыв. Вот срыв отметки момента, вот приходит прямая волны. Я отжимаю кнопку ЭРУ. Приходят отраженные волны. Я оцениваю приходящую виртуальную сейсмограмму. Ещё 2-3 секунды регистрации и я выключаю мотор лентопротяжки и питание станции. Вынимаю приемную кассету с сейсмограммой из осциллографа, передаю её на проявление и готовлюсь принять решение. Если наблюденная виртуальная сейсмограмма достаточно качественная, я сразу даю команду на переезд. В противном случае, дожидаюсь проявления сейсмограммы для анализа и принятия решения. Я не знаю брака в работе, потому что знаю, какой тяжкий и непосильный труд рабочих, лежит в каждой сейсмограмме, которую необходимо принять. И я сажусь за пульт сейсмостанции с мыслью: – “Кровь из носа, но сейсмограмма …” Мне на стол для просмотра кладут влажную проявленную сейсмограмму. Всё в порядке! Я задаю взрывнику величину заряда на следующий пикет. Вперёд! Запускают дизель самоходки. Выбирают якорь. Мы переезжаем на очередную стоянку. Мы движемся на Север. Мы ещё на 250 метров ближе к Северному Полюсу.




Кто есть who?





Вообще, у этой сладкой парочки: Аркадия и Зины, не было особенного резона суетиться. Не затем они оставили свою дочку – кроху в далёкой Башкирии, чтобы надрывать здесь свои животы. Конечно, им нужно было просто поправить свой отощавший семейный бюджет, да и должности у них для этого, были самые, что ни на есть, подходящие. На этих местах могли усидеть, совсем далекие от геофизики, геофизики – с дипломами, конечно. Это были теплые места, в полевых сейсмических партиях для геофизиков, даже в суровую Сибирскую зиму. Сплошь и рядом, здесь работали круглогодичные партии, с вакансиями на эти места. Но я не мог ждать. Я должен был суетиться. Я знал, это мне еще объяснили в Тюменском тресте, что за всё в партии, отвечает оператор. И в первую очередь за провал партии. А всё шло к этому. Но не затем я сюда прибыл, чтобы поставить штамп провального оператора на свое седалище.

Я давлю на Краева и задаю ему отнюдь не риторический вопрос. “Кто здесь главный геофизик?! Кто отвечает за материал?! Ты или Волков?!” И Краев засуетился. Мы переходим на одноточечную методику со взрывами, в центре приемной линии. Власть в партии переходит в наши руки. “А Волков? “ А Волков ищет утешение у своей новой пассии – юной радистки Ани. Мы  же устремляемся вперёд… Партия сразу ожила. Все почувствовали вкус работы, значимость своих трудов и свою значимость. Ведь каждом из нас, в том числе и в рабочих, несмотря на присущий наш изначальный, алчный монетаризм, лежало затаённое желание, быть причастным к великим делам и называть себя первооткрывателем Ямальских недр. Но устремляться то,  было некуда.

Эти Обские протоки, могли свести с ума, самого флегматичного оператора. Их коварство не знало предела. Они, либо запирали себя от непрошенных гостей своими мелями, сразу на входе, либо их впускали, затем сажали на мели и пытались удержать навечно. Каждая посадка на мель нашей самоходной баржи, где стояла наша станция, для меня был страшным стрессом. Все наши последующие, многочисленные попытки сняться с  мели, превращались  в кошмарный сон наяву. При каждой такой попытке, коса приемной лини оказывалась в страшной близости от кормы самоходки, и в любой момент могла быть затянута под ней и намотана на винт, а это означало бы полное прекращение наших работ на неопределённый срок.

Длина  проток не превышала 5-7 км., и мы не могли на них разогнаться и добиться, более или менее нормального, темпа работ. К тому же, их ширина была явно недостаточна для маневрирования,  с нашими громоздкими гидромониторами. Конечно, ещё сказывалось ограниченность тягловых сил. У нас был только один буксирный катер – 150-ти сильный катер, типа “Ярославец”, который был задействован для перестановки гидромониторов, с пикета на пикет. Больше буксирных катеров в партии не было, и когда на нем отправлялись в Салехард за продуктами, работы просто прекращались на 2 и более дней. К тому же, речные волки этого катера, время от времени, вносили серьезный переполох в нашу, и без того хлопотливую жизнь, своими нестандартными действиями: как наматывали трос на винт этого единственного  буксира или придумывали что-нибудь ещё.. Ну, и наконец, банный день или массовый алкогольный пикник до посинения и одурения, явно не прибавлял  количества отстрелянных, речных километров и не способствовал выполнению нашего проектного задания. Которое, даже страшно подумать, было рассчитано из средней производительности многолетних, укомплектованных и оснащенных Березовских партий, с бурением в обычных породах, а не в мерзлоте, как сплошь и рядом, приходилось нам.




Не щадя живота




Разобравшись с палеозойским фундаментом, мы с Краевым впадаем в отчаяние от плоской волны-помези, которую  регистрируем в области первых вступлений. Я, к своему стыду, за два года сумасшедшей операторской работы,  уже успел подзабыть многое из того, что так упорно вдалбливали в наши бестолковые головы, корифеи отечественной сейсморазведки, И.И. Гурвич с Л. Рябинкин, ну а Краев, похоже, так и не успел набраться этой полезной информации, в пылу своей суматошной комсомольской работы, в Свердловском Горном, где он последние два года возглавлял комсомол. Помеха, к счастью, оказалась  головной волной от кровли палеозоя, которая настойчиво вылезала на всех наших сейсмограммах, начиная с трехсот метров. Никакие технические приемы в каналах приема и возбуждения, нам не помогали и было ясно, что нужны методические приемы: изменять методику наблюдений и переходить на сокращенный, 250-ти метровый интервал наблюдений, и одноточечную систему отстрела. Это означало отступление от проекта и необходимость согласования с экспедицией. Мы на коленках переписываем проект, в котором от начального дебильного проекта, уже ничего не осталось.  Запрашиваем экспедицию и ждем… А Краев отдается своиму новому хобби: денно и нощно вялит, приобретённых на берегу муксунов, на капитанском мостике нашего многофункционального “Ак. Заварицкого”, который был в партии и буксиром, и камералкой, и ещё, бог знает, чем. Муксуны на капитанском мостике, истекают своим тягучим янтарным жиром и источают умопомрачительный аромат, способный, кого угодно, свести с ума, а Аркадий, не щадя живота, защищает их от алчных посягательств, любителей закусить свежей строганиной.




Неудачный триумф




Ба! Кого я вижу?! Краев! Вот это сюрприз! Да, тот самый Краев, который сидел, набрав в рот воды, не проронив ни слова, позади меня, во время той злополучной групповухи, которую устроил мне Высоцкий, шеф-оператор Ханты Мансийской, комплексной экспедиции. Зачем то, он сбежал сюда. Я то – понятно! Детский демарш! Ну, и потом, я понимал, что пока Высоцкий будет на главных ролях в экспедиции, мне там, в Хантах, ловить нечего. Ну, да ладно! Я безумно рад. Ведь это – родная душа!

По проекту, партия должна начать работы 1-го июня. На календаре уже 14 июня, и мы судорожно готовимся к пробному выезду. Весь наш флот стоит у экспедиционного пирса, в посёлке Мостостроя. На берегу ажиотаж. Волков стоит с Краевым на пирсе, окруженные нашими капитанами и ИТР партии, все энергично жестикулируют и обсуждают какие-то проблемы. Похоже, здесь уже во всю, делят пироги наших будущих успехов. Все стоят и поддакивают Волкову. Все хотят забронировать себе место, в команде будущего триумфатора. Я стою в стороне. Всё  это время, вожусь со станцией и ещё не успел приобрести заметного статуса в партии. На деревянном пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. Что не говори, позади наш труд, а впереди полная неизвестность. Но вот, надрывно начинает завывать сирена на флагмане “Ак. Заварицкий,” наша сейсмическая флотилия, в полном сборе, медленно отчаливает от пирса и берёт курс на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде чем начать работы, на основном, проектном профиле, на Оби.

Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут капитан нашей самоходки “Пышма”, на которой установлена  станция и, которая буксирует 500 метров бонов, с нашей приемной линией, совершает неадекватный маневр. Боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за, продирающуюся через них, нашу бесценную сейсмическую косу, срывают её с бонов вместе с сейсмоприемниками, часть из которых так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая, заполярная ночь, у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние. Наконец, мы занимаем свои исходные позиции на облюбованном участке основного русла Оби. Я включаю аппаратуру. Сума сойти! На Оби лёгкий ветерок, а мои зайчики гальванометров, готовы выскочить из окошка осциллографа, не дожидаясь никакого взрыва. Ждем штиля, но он не наступает и мы уходим с основного русла Оби, не солоно хлебавши, в ближайшую протоку.

Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики, ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут и мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине – результата нет. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые, долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы, полные надежд, отчалили пару дней назад, и из последних сил, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.



Новые эры сейсморазведки.




Я вхожу на борт самоходки – самоходной 20-ти тонной баржи “Пышма”, которая отныне, должна стать моим родным, плавучим домом, по крайней мере, на пару месяцев. Самоходка разделена металлической перегородкой на два отсека – передний и задний. Спускаюсь по свеже  сделанной деревянной лестнице, в передний отсек. В нос сразу ударяет бодрящий запах, свежевыстроганных пиломатериалов. Передний отсек был отведен для сейсмостанции и для ее обслуги, то есть для меня, для моего помощника и, может быть, ещё для кого-то. А вот и сама сейсмостанция: родная СС-26-51Д, с двумя большими стойками усилителей, с осциллографом и прочими атрибутами. Цифры и надписи напротив клювиков переключателей – фильтров ВЧ и НЧ, были почти стёрты. Похоже, у этой станции, позади тяжелая трудовая жизнь. А вот и мой помощник, молодой приятный парень, Юрий Ратовский. “Марлен – Юра.” Я приступаю к своим обязанностям оператора сейсмостанции или проще – оператора СС. По проекту, наша партия должна была начать полевые работы, с речного, рекогносцировочного профиля, в низовьях Оби: от Салехарда до Обской губы. Затем, партия, в середине июля, должна была перебазироваться в поселок Тазовское, в Тазовской губе, провести там речные работы по реке Таз и, уже по результатам этих работ, определить участок для зимних, площадных работ.

Это был, чертовски заманчивый проект. Но, каждому, мало-мальски знающему геофизику, с самого начала было ясно, что всё это утопия и авантюра, поскольку  проект требовал от нашей полуукомплектованной и полуоснащенной партии, решение комплекса сложных, организационных и методических задач, таких как:
*проведение речных сейсморазведочных работ, в низовьях Оби и в низовьях Таза;
* перебазировка партии и её оборудования из Салехарда в Тозовск с их маломощными причалами;
* разработка, впервые в мировой практике, методики возбуждения и регистрации сейсмических волн, в условиях вечной мерзлоты; *проведение сейсмических площадных работ, на Тазовской площади и выделение структур, перспективных на УВ, передачи их для глубокого бурения.

Идеологом и разработчиком проекта этих работ, был восходящая звезда тюменской геофизики, главный геофизик ЯНКГЭ, Бованенко В.Д, с обликом Шварцвенгера и с замашками московского денди и сноба, а в качестве исполнителя проекта, был подобран упомянутый уже тюменский Казанова – Волков В.И. И весь этот проект означал, что мы открываем новую эру Заполярной сейсморазведки в вечной мерзлоте, а в случае удачи, и новую эру Заполярных месторождений УВ. Но все это, я понял позже, а пока у меня болит голова только о том, как бы привести в чувство, доставшуюся мне для проведения этих работ, старенькую, 26-ти канальную сейсмическую станцию, конструкции Дроздова или проще говоря, СС-26-51Д.




“Лишь бы человек был хороший.”




1959 год. Салехард. Наш белоснежный лайнер, “ Ленинский Комсомол”, линии Тюмень – Салехард, причаливает к дебаркадеру пристани, в Салехарде. Натянуты, как струна, швартовые канаты. Открыт причальный проход в борту теплохода. Лежит широкий трап с поперечинами, чтобы, не дай Бог, мы не заскользили по нему, и вот я, с толпой, уже бывших пассажиров, с нетерпением устремляюсь, сначала на дебаркадер, а потом и на берег Полуя, чтобы поскорее ступить на твёрдую землю Салехарда. Но твёрдой земли, как таковой, у нас под ногами не оказалось… Под ногами отчаянно скрипели уже изношенные мостки, с многочисленными дырами и проломами в них, и нужно было тщательно смотреть вниз, чтобы нога не угодили в одно из них и, чтобы какая-нибудь из уже оторванных досок в этих мостках, не сыграла и не ударила бы тебя по темени. Кругом виднелись огромные лужи воды и было похоже, что здесь недавно прошел дождь или ливень. Ну, а по обоим сторонам этих мостков, хлюпала и пузырилась черная жижа. Казалось, стоит только оступиться и шагнуть в неё, как от тебя, через несколько секунд, останутся только эти хлюпающиеся и лопающиеся пузыри. Я прошел немного по  мосткам, приноровился к ним и бодро зашагал так, как будто я шагал по Салехардским тротуарам, всю свою прошлую жизнь.

Мой путь лежит в Ямало-Ненецкую комплексную, геофизическую экспедицию или просто в ЯМКГЭ. Об автобусе не может быть и речи. Кругом всё серо. Серые мостки, лежащие на серой земле, серое свинцовое небо над головой, серые деревянные дома с серыми заборами и палисадниками по сторонам, кругом ни единого зеленого деревца или кустика. Это и есть Заполярье. Я шагаю уже почти два часа. Но вот уже окраина Салехарда. Кругом вытянутые одноэтажные дома, барачной архитектуры, очень похожие на сараи. Это – остатки бывших лагерей.

В основном, это были лагеря политзаключённых. Раньше, здесь размещались круги ада, а теперь обычные конторы и ремонтные мастерские. В одном из таких реанимированных бараков, я нахожу ЯНКГЭ. Главный геофизик экспедиции, Бованенко, которому я дал согласие о переводе в эту экспедицию, оказался в отъезде, но это не приносит мне никаких хлопот. Меня здесь ждут. Я отдал свои документы в отделе кадров, и дождался, пока заполнили моё личное дело. Я сидел в отделе кадров и думал: – “Как меняются времена.  Два года назад, я точно так, сидел в Тюменском тресте, перед тамошними функционерами и канючил себе место оператора. А сейчас – стоило мне только заикнуться, и я уже оператор Заполярной с/п. Закинув свои вещи в общежитие, зашагал в посёлок “Мостострой,” на пирс экспедиции, где полным ходом шла подготовка к летним, речным работам Тазовской c/п 59-60, куда меня определили оператором.

Вот и мой начальник, Владимир Иванович Волков. Он оказался, ничем не примечательным мужчиной, лет пятидесяти с небольшим, невысоким, худощавым. На его, слегка заострённым и птичьем лице, сидели небольшие, бегающие серые глаза. У него были суетливые манеры и привычка всё время потирать свою серебристую голову-босиком, во время разговора. Он был окружен кучкой недовольных рабочих, которым он как-то неуверенно, что-то пытался доказать или объяснить. Через пару дней я уже знал, что он практик с большим опытом работ в сейсмических партиях, а главное, что он – профи-ловелас и любитель клубнички. “Ну, и что” – сказал я себе. -” Во-первых,  мало ли, что там болтают. И потом, любовь и любовные игры – это сама жизнь, а кто может остановить или запретить жизнь, даже в сейсмических партиях. И вообще, кто из нас – грешных мужчин, не желал и не желает полакомиться этой ягодкой в столовых жизни, особенно в столовых Сибирской жизни, с их бедным и постным, рыбкооповским меню. Ну, и вообще, как говорят в таких случаях, лишь бы человек был хороший, а мне главное, чтобы  не мешал работать. И на это можно надеяться, потому что, каким бы дебильным Казановой он не был, он должен понимать, что мы с ним в одной лодке.”




32. Полвека спустя.




Самый удаленный объект нефтегазодобывающего управления общества «Газпром добыча Ямбург» – Тазовский участок добычи газа, который расположился в паре километров от п. Газ-Сале.

Его основная и единственная на сегодняшний день задача – добыча газа для нужд 10 тысяч жителей Тазовского района.
В трех километрах от основной базы, голубое топливо извлекается из недр Тазовского месторождения. Первое месторождение Крайнего Севера России, первенец Ямала, было открыто полвека назад. Именно это месторождение поддерживает жизнь двух населенных пунктов района, обеспечивая газоснабжение Тазовского и Газ-Сале.
Сегодня Тазовское месторождение – это один куст газовых скважин. Оцененные запасы углеводородов здесь, насчитывают 100 миллиардов кубических метров. Уникальность месторождения в том, что, кроме газа, здесь есть еще и нефть.

На Тазовском месторождении.

Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: “-Здесь присутствует достаточно огромная газовая шапка, снизу она подстилается нефтяной залежью. На данный момент разработка месторождения идет только в плане газоснабжения поселков. За тридцать с лишним лет, было отобрано, менее 2 % газовой шапки. Из-за особенностей строения месторождения, прежде чем добыть газ, нужно добыть нефть. Поэтому ближайшая перспектива: разработка нефтяной залежи данного месторождения.”
Сегодня, как говорит Сергей Дегтярев, существует план разработки нефтегазового месторождения Тазовское, расписанный на десятилетие вперед:
“Есть лицензионные соглашения, которые регламентируют нашу деятельность. В документе установлены сроки, этапы разработки. В этом году, мы должны утвердить технологическую схему опытно-промышленной разработки. Она будет реализовываться до 2015 года, затем, нужно будет разработать схему освоения месторождения, на полную мощность.”
В перспективе, по планам общества «Газпром Добыча Ямбург», здесь будет пробурено 300 нефтяных скважин. Работу на месторождении найдут две-три сотни специалистов разного профиля.
А пока, здесь трудится всего 20 человек. Этого вполне достаточно, чтобы обеспечивать бесперебойное снабжение газом, двух населенных пунктов.
Каждый сотрудник участка, как говорит начальник, квалифицированный специалист. Причем, в последнее время, коллектив помолодел.
Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
“В последнее время, появляется молодежь, причем, молодежь грамотная. На участке, 70% работников с высшим образованием. В нынешнее время, с применяемым оборудованием и технологиями, без образования не обойтись, опытным путем не угонишься. Надо учиться и учиться.”
Молодой сотрудник тазовского участка добычи газа, Виталий Саньков, работает слесарем по ремонту технологических установок. Он пришел в «Газпром» сразу после института.

Виталий Саньков
Виталий Саньков

Виталий Саньков, слесарь по ремонту технологических установок: “-Конечно, знания, которые получаешь в институте, пригождаются. Но это теория. Больше знаний дает практика и опыт.
Практический опыт бесценен, тем более, что в процесс постоянно вмешивается прогресс.”
Последние несколько лет, тазовский участок по добыче газа, живет в условиях модернизации.
Сергей Дегтярев: “-Начали свою работу с ремонта: отремонтировали шлейф от куста до сборного пункта, затем оборудование сборного пункта газа, трубопровод, клапаны, печи. Часть трубопровода заменили. На следующий год принялись за повышение надежности систем. Была проведена огромная работа, по повышению надежности энергоснабжения, которое теперь осуществляется по двум вводам. Поставили автоматическую дизельную, она сама запускается и обеспечивает электроснабжение.”
Газовое хозяйство – объект повышенной опасности. Поэтому безопасности производства – особое внимание. Сегодня, и на кусте газовых скважин, и на территории участка, установлены камеры видеонаблюдения.
В конце прошлого года, заработала система телемеханики, которая позволяет контролировать процесс добычи газа, не выходя из операторной.

Светлана Панченко
Светлана Панченко

Светлана Панченко, оператор по добыче нефти и газа:
-“Очень интересно наблюдать за скважиной с куста. Раньше, если что-то случилось, приходилось ездить до самой скважины, вызывать бригаду и смотреть, где и что произошло.”
Обновление коснулось и технологического цеха подготовки газа. Здесь, в небольшом помещении, происходит важный процесс снижения давления, со 100 килограммов на входе, до 12-ти на выходе.
До потребителя, газ доходит с еще более меньшим показателем: давление топлива, поступающего в квартиры, равно трем сотым килограмма.
Раньше, корректировать объемы подачи голубого топлива, приходилось вручную, сейчас, этим занимается техника.

Виктор Абрамчук
Виктор Абрамчук

Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
-“Технологический цех подготовки газа. Основные задачи: две ступени редуцирования, понижение давления и подготовка газа к низкотемпературной сепарации. Установлены автоматические клапаны-регуляторы, которые успешно справляются с этой задачей, то есть, ручное управление давлением уже не требуется.”
Сегодня на Тазовском участке настала очередь для улучшения условий труда.

Сергей Дегтярев
Сергей Дегтярев

На территории базы возводится здание под бытовые нужды работников.
Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: -“Планируем провести работу по повышению качества подготовки газа. На данный момент, качество соответствует ГОСТу, но учитывая северные условия, нужен запас, чтобы даже при -60 градусах на улице, газоснабжение осуществлялось стабильно.”
У Тазовского месторождения, по предположениям Сергея Дегтярева, большое будущее. В конце 2012 года здесь в рамках опытно-промышленной разработки, взяли нефть на пробу.
Полученные в результате исследований данные, позволят оценить не только качество продукта, но и его возможные запасы. Пока, балансовые показатели Тазовского месторождения, оцениваются в 300 миллионов тонн нефти.
Правда, извлечь можно будет лишь десятую часть, потом придет очередь промышленного освоения газовых залежей.
Сергей Дегтярев: -“Будущее у месторождения большое, большое будущее у поселков. Будем базироваться в Газ-Сале. Но, я думаю, Тазовский тоже почувствует то развитие, ту мощь, которая здесь будет разворачиваться.”




31. “ Есть ГАЗ”.




Страна продолжает последовательно и методично осваивать Арктику, и вот уже встаёт вопрос о выборе места заложения, первой опорной, глубокой скважины. Но выбор этой точки в августе 1960 г., после первого года работы нашей партии на Тазовской площади, оказался непростым. Дело в том, что к маю месяцу, были уверенно оконтурены северный и западный склоны Тазовского поднятия, но подсечь южный и восточный склоны Тазовской структуры, все не удавалось. В том, что выявленное поднятие было замкнутой структурой, уверенность была почти полная; это подтверждалось и известными материалами гравимагнитных съемок, но без подтверждения южного и восточного склонов структуры сейсморазведкой, сомнения  оставались. Нельзя было сбрасывать со счетов варианта существования, на месте замкнутого Тазовского поднятия, так называемого, структурного носа, раскрывающегося в юго-восточном направлении. Это, в свою очередь, значительно снижало вероятность существования в пределах структуры, залежей нефти или газа.

В Тазовское, на рекогносцировку, приезжают уже назначенные, будущие руководители буровой партии: начальник партии Г. Д. Сурков – старейший в Тюменском геологоуправлении буровик-практик и др., и одновременно, в Тазовское, приходит указание Тюменьгеологии: определить точку заложения скважины, исходя, прежде всего, из организационно-хозяйственных интересов. Это требование было понятным, поскольку скважина проектировалась, как опорная, и ее главной задачей было изучение геологического разреза на, возможно большую глубину, а открытие залежей УВ, было делом попутным. Однако, было ясно, что бурение опорной скважины, сопровождающееся большим объемом отбора керна (т. е. выбуриванием и отбором пересекаемых скважиной ненарушенных столбцов пород) и другими видами опробования, учитывая ее глубину не менее 4 км, может затянуться на несколько лет. Да, и вероятность аварий, при долгосрочном бурении скважины, резко возрастает. Однако Краев, на основании предварительной структурной карты северной периклинали выявленного поднятия, полученной в результате зимних работ, начинает настаивать на заложение скважины не в п. Тазовском, как это предлагается экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него, на мысе Мамеевском, где она попадала в контур, наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. После месячных препирательств с экспедицией, Краеву, благодаря поддержке Г.Д. Суркова, удаётся отстоять свою точку зрения. Одновременно с этим, скважина была переведена в разряд разведочных. Детальные работы второго зимнего сезона подтвердили, что выбранная точка для бурения скважины Р-1, действительно, оказалась в присводовой части выявленного Тазовского поднятия. И если разведанная структура, действительно, является месторождением УВ, то скважина Р-1, должна вскрыть продуктивные слои этого месторождения.

17 апреля 1962 года, происходит первый аварийный выброс газа из Р-1. Он был слабым и довольно быстро “заглох,”в результате обвала пород, в стволе скважины и не причинил ей особого вреда. 27 сентября 1962 года, происходит второй аварийный фонтан. Он был мощным и полностью уничтожил скважину. Дебит газа оценили (визуально), примерно, в 1 млн м3 в сутки . Скважина активно фонтанировала газом с водой, но пожара и жертв, к счастью, не было. Такой дебит газа аварийного фонтана, сразу вызвал ажиотаж, среди геологов и геофизиков Зап. Сибири.

Эрвье Рауль - Юрий Георгиевич
Эрвье Рауль – Юрий Георгиевич

На аварийную скважину оперативно прилетел сам управляющий Тюменским территориальным геологическим управлением, Юрий Георгиевич Эрвье. Около месяца потребовалось, чтобы ликвидировать фонтан. После ликвидации фонтана, забурили новую Р- 2 скважину. В сентябре 1963года, начались испытания пробуренной скважины Р-2. По аналогии с газовыми и нефтяными месторождениями Среднего Приобья (Березовский, Шаимский, Усть-Балыкский и Мегионский районы), начали отстреливать юрские и нижнемеловые горизонты, начиная с глубины 2400м. Однако результаты были обескураживающими: были вскрыты только водоносные горизонты и скважину начали готовить к ликвидации. Тогда Ю.Г. Эрвье срочно направляет на скважину комиссию в составе: гл. геолога Ровнина, гл геофизика Л. Цибулина, председателя Разведкома, а также аспиранта Института геологии и геофизики СО АН СССР, Ю. Карогодина. По настоянию последнего, в скважине, перед её ликвидацией напоследок, было решено вскрыть сеноманские отложения нижнего мела, на глубине 1200м. В результате вскрытия этих отложений ударил мощный фонтан газа, с дебитом более 1 млн. кубометров в сутки. Так было окончательно открыто Тазовское месторождение газа и установлена его природа.

На Тазовском месторождении, газоносными являются сеноманские отложения, представленные песчано-алевролитовыми породами и перекрытые мощной ( 850 м) глинистой покрышкой, вышележащих верхнемеловых отложений. При испытании скважин, получены фонтаны газа, абсолютно свободными дебитами 262 – 1500 тыс. м3 / сутки (Больш. Энцикл. Нефт. Газа). Позже было обнаружено, что Тазовское месторождение является, одновременно, и нефтеносным. На сегодняшний день, подсчитанные запасы газа Тазовского месторождения, составляют ~300 млн. м3. и запасы нефти ~ 100 млн. т.




30. “Город Солнца”.





Я залезаю в трактор, на своё привычное место – слева от тракториста, и трактор, вместе с прицепленным балком сейсмостанции, срывается с места. Я  бросаю взгляд на нашу последнюю стоянку и постепенно погружаюсь в невесёлые думы, о своём ближайшем будущем. Я возвращаюсь на базу партии, в Тазовск, где в замёрзших помойках и экскрементах, роются полудикие голодные лайки-альбиносов, с голубыми и белыми глазами. Я покидаю “Город Солнца ”, которым стал для меня наш полевой отряд в тундре.  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца”, который мы создали своими руками и трудом.

Здесь никто никого не унижал, и ни на кого никто не наезжал. Здесь все были равны и равноправны. В нас,вдруг проснулись тепло и доброта к друг другу. Мы почувствовали любовь и терпимость друг к другу. В этих непростых условиях, мы начали тянуться к друг другу, чтобы скрасить и облегчить суровость  быта. Мы искали поддержку друг у друга и старались согреть друг друга своим теплом – теплом своих человеческих душ. Здесь не было праздных негодяев и тунеядцев. Здесь все были готовы трудиться 24 часа, несмотря ни на что, чтобы победить себя и тундру. И мы все хотели быть причастными к той великой задаче: освоении Арктики, которую поставила перед собой Страна. И здесь, в нашем “Городе Солнца “. я был верховным правителем и гарантом прав, законности и порядка. Но теперь мы возвращаемся в Тазовск. Мы возвращаемся в обычный заполярный посёлок, с его пьяными разборками и мордобоем.