Новая волна




Я не торжествовал. Волков, был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел побеждать весь мир, а не Волкова. И у меня всё было рассчитано с самого начала, я не мог промахнуться. Буксировка балков на мягком буксире, являлась грубым нарушением техники безопасности, с которой в экспедиции и в ТГУ не любили шутить, а всё остальное, было только делом элементарной техники. Мало того, мне было по – человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом. Но Краев его не оставил – и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу, в нашей, ещё совсем не окрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы, ведь для меня он, по прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с какого-то балка, стоявшего на базе, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева – кто знает, сколько ещё лет, рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки, Западно-Сибирскими с/п. Но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой – радисткой Аней, покидает Тазовск. А мы! А мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку будущего газового Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки, через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. Мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить волоком балки на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали  полевые работы. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно, двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКЭ. За каждым нашим движением и шагом теперь смотрели, по крайней мере, сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.



26. Лёвушка.





Лёвушка был моим верным оруженосцем, моим Санчо Панча. Он тянулся за мной и во всём старался подражать мне. Мы с ним были одного поля ягоды. Мы были молоды, здоровы и ужасно заводные. Ещё в начале работ “на слабо” мы закинули свои ушанки в сугробы и нам ничего не стоило сесть голыми задницами на раскалённые буржуйки. Лёвушка был необычайно покладистым и добродушным парнем, с постоянной улыбкой на лице. Казалось, что он так и вылез из чрева матери, с улыбкой на губах. При росте`~175, он весил порядка 75 кг, был накачан и мускулист, одним словом – “качок”.

Как я уже сказал, он был из Томска, точнее, из Томского университета и приехал к нам в партию на ноябрьские праздники,заменил у меня Юру Ратовского. Он недавно женился и из его рассказов мы знали, что его дочке Олечке уже 2 годика, а его жену звать Лёля или Лёлечка. Они, сразу же стали незримо присутствовать в нашем балке вместе с нами, потому что при каждом удобном или не удобном случае, Лёвушка начинал что-нибудь рассказывать про них. Он мог часами рассказывать про них, причём так проникновенно, что у меня чуть не начинали капать слёзы из глаз, несмотря на то, что я совсем не был склонен ко всякого рода таким сентиментам, хотя бы потому, что я вырос в военное время, когда всем было не до сентиментов. Но, самое интересное, что его жена Лёлечка оказалась такой же “чокнутой” и любвиобильной , как и он сам. Не моргнув глазом, она заявилась посреди зимы, в январе месяце, в Тазовск. Правда, у неё хватило разума, чтобы не привести с собой в Тазовск их 2-х летнюю Олечку, и я отпустил Лёвушку на целую неделю миловаться со своей ненаглядной.

Мы делали с ним всё сообща – всё, кроме приёма сейсмограмм. Лёва, конечно, рвался к станции н готовил себя к будущей карьере оператора, и хотел сам сидеть за станцией, самому произносить магические вожделенные слова: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!”. Он был молод, и хотел всё и сразу, но я знал, что так в жизни не бывает, и станция была для него табу. Для начала, он запорол бы пару стоянок, после чего отряд просто прекратил бы своё существование. Я постоянно находился на профиле, под прессингом продовольственных, горюче-смазочных, угольных, аварийных и пр. и пр. факторов, которые непрерывно и ежеминутно вторгаются и атакуют мой мозг. Но, примерно, за полчаса до приёма взрывов, я выкидывал весь этот этот хлам из головы, и начинаю настраиваться к приёму сейсмограмм.

Я непрерывно слежу за состоянием погоды, обстановкой на профиле и, одновременно, восстанавливаю в памяти всё, что имеет отношение к приёму: состояние аппаратуры, состояние аккумуляторов, количество бумаги в магазинной кассете и т.д. Я уже два года, практически, не вставал с операторского места, и принял, наверное, уже больше 1500 взрывов, но все равно, принимал каждую сейсмограмму, как первую в жизни. После окончания зимнего этого сезона, мы с Лёвушкой расстанемся. Я еду отстреливать сейсмический профиль по Пуру, а Лёвушка поедет на Таз, под начало практика Быховского Е, который, в отличие от практика Волкова, не питал никаких слабостей ни к красным, ни к каким другим ягодкам и был практиком, в лучшем смысле этого слова. Наши пути с Лёвушкой расходятся…




24. Укротитель.





Даже простое пребывание в Тазовске, и особенно в Полярную ночь, требовало от вновь прибывших сюда, непростой психологической адаптации. Вновь прибывший, сразу оказывался под воздействиям отличных от материка факторов: предельно низкие температуры, ограниченность жизненного пространства и лимит, поступающей извне информации. Всё это вместе, напоминало скорее, не привычную жизнь на материке, а  походило на зимовку на льдине, посередине Ледовитого океана. Поэтому, от вновь прибывших, здесь требовались серьёзные усилия, чтобы адаптироваться, победить эту суровую среду, и обустроить  в Арктике свою жизнь. Здесь нужно было побеждать. Побеждать Природу! Побеждать Обстоятельства! Наконец, побеждать самого себя! И всё время чувствовать себя победителем и чувствовать вкус победы на своих губах. Для меня, это представляло архитрудную задачу. Я был руководителем отряда и проводил сейсмическую разведку в экстремальных условиях Арктической тундры, в тяжёлейших сейсмогеологических условиях, к тому же, с предельно изношенной и неприспособленной к Арктике, техникой.

В моём полевом отряде было около 25 человек. И все они, за исключением, девушек из сейсмобригады и моего помощника Лёвушки, были на 15 и более лет, старше меня. Это были трактористы, буровики, взрывники. Все они были профессионалами, которые уже много лет работали в Зап. Сибирских сейсмических партиях, а некоторые из них. не понаслышке, были знакомы с “зоной”. Все они попали в нашу Тазовскую партию, соблазнённые большими заработками, которые обещал им Волков. Но ни Волкова, ни обещанных заработков не было, и все они, до предела, были озлоблены на жизнь и на обстоятельства. Искали только подходящего момента и подходящий объект, чтобы излить своё недовольство и злость.

Таким объектом в Заполярной тундре, у них под рукой, мог быть только я один. Аркадий, умница, надо отдать ему должное, делал всё возможное, чтобы поднять им заработки, но для этого, прежде всего, нужны были сейсмические км., а не приписки. Аркадий и я прекрасно понимали, что мы с ним балансируем над пропастью. Я делал всё возможное, чтобы добыть вожделенные км, на профиле, но на нашем пути стояли непогода и скважины. Я заставлял своих трактористов, буровиков, взрывников и сейсмиков, работать, выполнять мои распоряжения и приказы в любое время суток, в любых запредельных Арктических условиях. Порой, я чувствовал себя в роли укротителя с кнутом в руке в клетке с голодными хищными зверями, которые следят за каждым моим движением и только ждут моего малейшего промаха, чтобы приступить к долгожданной трапезе. Рабочие должны были чувствовать мою силу и уверенность. Я должен был побеждать их каждый день. Я должен был показать своим подчинённым, что я – профи, что у меня всё “под контролем”, что я могу разрешить любую, нештатную ситуацию на профиле, и любую их личную проблему, а главное, что после окончания наших работ, цифры в ведомостях их заработков, будут только радовать. Я должен был овладеть психологией победителя и стать победителем. Но главное, я надеялся, что мы победим Тазовское Заполярье и отыщем в его глубинах вожделенную углеводородную структуру.



20. “Настоящий Ташкент…”.





Основным инструментом, позволявшим нам выживать и выполнять сейсмические работы, в запредельных полярных условиях, были наши бесценные, чугунные “буржуйки”, горевшие почти круглые сутки в каждом балке, и обеспечивавшие  комфортную температуру, независимо от наружной. “Буржуйки”.топились каменным углём, запасы которого хранились в угольных ящика,х позади каждого балка, и по мере надобности, пополнялись с базы. Нашей кают-компанией на профиле, во время непогоды и простоя, был балок сейсмобригады. Интерьер этого балка, с его белыми занавесками, девичьими покрывалами на нарах, тщательно вымытый пол, наконец, сами молодые и улыбающиеся девушки, создавали в балке непередаваемое ощущение уюта и комфорта, которое располагало к дружескому общению, к спорам или к шуткам, какое бы пришествие или “конец света” не наступали в это время за пределами балка.

“Буржуйка,” с её красными языками пламени, пляшущими над раскалёнными углями, которые были видны, когда открывалась дверца, чтобы подбросить туда очередную порцию угля, поддерживала в балке ровную комфортную температуру. И каждый, вновь входящий, когда открывал дверь, входил в балок, в облаке сорокаградусного морозного воздух , обязательно делал шаг к буржуйке, и этак про…тяжно …с рас-ста-нов-кой и с ухмылкой говорил; – “Ну, у Вас тут, настоящий Ташкент!” Все тут же поворачивались к нему, начинали улыбаться и каждый, в этот момент, вольно или невольно, на мгновение, оказывался на  далёкой, сказочной земле, под ярким ослепительным южным солнцем, в её садах с золотистыми персиками, жёлтыми абрикосами, душистыми яблоками и гроздьями янтарного винограда на длинных лозах. И никто, в этот момент, не мог себе даже вообразить, что их начальник отряда, Марлен Шарафутдинов, сидящий рядом с ними в балке, и есть живой посланник  далёкой, обетованной земли в суровой Заполярной тундре.

Другим предназначением наших “буржуек,” было приготовление  пищи. Раскалённые “буржуйки,” не уступали обычным электрическим плитам. По минимуму, на них кипятили чай и разогревали тушёнку, а по максимуму, готовили супы из оленины или уху из Тазовской рыбы. Страна не очень позаботилась о наших тракторах и буровых станках, но что касается продуктов, то её трудно было упрекнуть. На складе партии, всегда была тушёнка, под всемирным брендом “Великая Китайская Стена”, всевозможные рыбные консервы, масло, колбаса, мороженая оленина и рыба, а что, касается, сгущёнки, печенья, галет, конфет и шоколада, то тут и говорить нечего : “ешь – не хочу.” Да иначе и не могло быть! Работа на арктическом воздухе вызывала здоровый аппетит, который нужно было удовлетворять.

Но эти же “буржуйки,” таили в себе смертельную опасность и были моей постоянной головной болью. Опасность  была связана скорее не с самими буржуйками, а с человеческой природой, нарушающей пожарную и прочую безопасность, при первой возможности. Стандартный печальный сценарии с “буржуйками” был прост. Истопник, не желающий обременять себя хлопотами по растопке “буржуйки,” прыскает в неё солярку из банки. Вырвавшийся  из “буржуйки” огонь, воспламеняет у него в руках банку с соляркой, банка падает на пол и солярка разливается по полу, а балок загорается, как порох. Если это происходит ночью, то балок горит вместе с его обитателями, так не успевшими проснуться. Такие или подобные сценарии, в Зап. Сиб. сейсмических партиях,разыгрывались почти каждый год. И при посещении любого балка я сразу бросал взгляд на “буржуйку.” Не виднеется ли около неё, предательская банка из-под сгущёнки?




17. Новая волна.





Я не торжествовал. Волков был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел покорить весь мир, а не Волкова. Я просто выиграл шахматную партию у новичка, в которой я рассчитал все варианты. Буксировка балков, тем более станции, на мягком буксире, была грубейшим нарушением ТБ (техники безопасности}, с которой в Тюмени не шутили. Мало того, мне было по-человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом, но Краев его не оставил, и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу в нашей, ещё совсем неокрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы. Ведь для меня он, по-прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с соседнего балка, стоявшего рядом с нашим, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева, кто знает, сколько ещё лет рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки Зап.-Сибирскими с/п, но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой Аней, покидает Тазовск. А мы! Мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку Арктического углеводородного Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. У нас на двоих, смешно сказать, был только полтинник. Но мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить балки волоком на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали наши полевые работы. Мы отказались от профилей в пойме и перешли сразу на разведку тундры. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКРЭ. За каждым нашим движением и шагом, теперь смотрели сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.




14. Волчья яма.





10 ноября – день начала полевых работ по проекту. У каждого, более или менее значимого функционера в Тюмени, в кабинетах на стенках висят таблицы со сроками начала полевых работ всех Зап. Сибирских с/п А с этим шутки плохи. Волков прекрасно знает об этом и накануне вручает мне приказ о выезде моего сейсмо-отряда на профиль в пойму Таза. Он забыл о нашем противостоянии и уверен в моей полной лояльности. А для меня наступает момент истины. Если я выезжаю на профиль на мягком буксире, то просто превращаюсь в “шестёрку” Волкова, о которую он же и будет вытирать ноги… А если не выезжаю – меня просто могут выкинуть из партии с репутацией “склочного оператора.” И можно будет поставить крест на своей карьере оператора в Тюменском тресте.. Но я все просчитал и я иду “ва-банк!” Я ставлю на банк свою вымученную карьеру – карьеру оператора. Я отказываюсь выезжать на профиль на мягком буксире! Вероятно, подобного прецедента в Зап. Сибирской сейсморазведке ещё не было. Оператор с/п против начальника с/п. А Волков делает ответный ход и совершает промах, который я ждал. Мой отказ застал его врасплох. Он был уверен в полной моей лояльности. И мой демарш заставляет его сделать ту ошибку, которую я ждал от него. Он отстраняет меня от работы и сам лезет в приготовленную для него западню. В обычной ситуации на мой демарш никто бы не обратил бы внимание. Но сейчас всем нужны Заполярные км,  а не Заполярные разборки. Полевой отряд стоит. Партия парализована. А Волков сидит в волчьей яме, которую я старательно маскировал и готовил ему целый месяц, демонстрирую ему полное подчинение и покорность. Сам он уже оттуда не вылезет. Его оттуда могут вытащить только экспедиционные функционеры. И засунуть туда меня.

Ещё возможен компромисс с помощью Краева, но он ведет свою партию. Он не вмешивается в наше противостояние и не ищет компромисса со словами – ”Ты что делаешь, старый дурак!? Да поставь ему водила с любого балка и пусть он, на здоровье, начинает работать!” Нет! Он не делает этого. Он не усаживает нас с Волковым за стол с 96-ю градусами и не говорит – “Да, что Вы мужики не поделили?! Да бросьте Вы дурачиться! ” Он и этого не делает. Краев обостряет ситуацию Он идёт на почту и даёт лаконичную телеграмму – “Волков снял Марлена! Партия стоит! Принимайте меры!” И ситуация выходит из под нашего домашнего контроля. Компромисса уже не будет. Краев – бывший комсомольский функционер и поднаторел в таких разборках. Он знает, что в противостоянии Волкова с Марленом у него беспроигрышная позиция. Нужно только подождать. Не нужно лезть на рожон в эту мясорубку с непредсказуемым финалом. Нужно только выждать. Если приезжают и снимают Марлена, он спокойно продолжает свою работу с Волковым. А если приезжают и снимают Волкова, то тогда … Краев – отличный тактик и политик, он прекрасно знает, что тогда… И ещё он прекрасно знает, что нам с ним Волков не нужен. В этом мы убедились еще летом. А это значит, что не надо делать резких движений.




11. Жорес.





Как и ожидалось, у нас сорвались сроки ввода строительных объектов. Об этом, стало известно в Салехарде, через нашего главбуха, Рудых, по совместительству, исполнявшего обязанности финансового филера ЯНКГРЭ.
4 ноября, накануне Октябрьских, к нам приезжает начальник ЯНКГРЭ, Иван Федорович Морозов, знакомый мне ещё по Увату. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и Иван Фёдорович сразу начал зачистку нашей партии. Иван Фёдорович был Жоресом экспедиционного масштаба и мастером таких зачисток. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было у нас, у всех, уже в крови. Мы с детства были обучены, что мы всегда и во всём виноваты. Нас этому обучали в школе, сначала на пионерских собраниях, а потом продолжили на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь. Он обвинял нас в том, что наступили холода, а мы сорвали планы строительства домов и балков и не приготовились к полевым работам. Он разнес по косточкам за то, что мы не научились бурить в мерзлоте и не отремонтировали наши утильные трактора, а в завершение, что мы сорвали выполнение директив 20-го съезда партии. Он мог бы продолжать ещё и ещё, но во время остановился.

Мы все сидели ни живые, ни мертвые под этим потоком обвинений, который изливался на нас из лужёной глотки Ивана Фёдоровича и покорно кивали своими головами. И самое смешное в этом спектакле, было то, что под этим холодным душем прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные функционеры, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший проект века, который включал в себе все, разве только не покорение Северного полюса. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я. Свою пламенную речь Жореса Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких оргвыводов и в отношении кого. И я понял, что стул под Волковым начал шататься. Не забыл Иван Федорович упомянуть и про меня, и про мои излишние амбиции. “ А что амбиции так уж плохо? “ подумал я. ”А что скрывать! Да у меня есть амбиции! Я – молод и честолюбив и готов, как Данко, вырвать из своей груди сердце, и повести за собой партию на поиски газа или нефти! А, может, Иван Фёдорович просто имел в виду моё амбициозное обращение с его любимой овчаркой в Увате? “




06. “Огонь!”.





C моим помощником, Юрием Ратовским, мне крупно повезло. Это был идеальный случай. Исполнительный. Работящий. Спокойный. Сообразительный. Этот неполный перечень его качеств, говорил о том, что мне действительно крупно повезло. Он не рвался сесть за пульт станции, видимо, прекрасно понимая, что состояние дел в партии не такое, чтобы открывать в ней курсы молодых операторов СС.
Вообще, становление сейсмического оператора – дело достаточно тонкое, и надо иметь определённую генетическую предрасположенность к этой, отнюдь не такой простой профессии, как это может показаться на первый взгляд. Сложность здесь заключается в том, что оператор в процессе своей работы, всё время находится под прессингом двух противоположных процессов. С одной стороны, он всё время должен контролировать всё происходящее на профиле, в пределах линии наблюдения: людей, технику, готовность скважины, взрыв пунктов и пр. С другой стороны, в нужный момен,т он должен полностью сконцентрироваться на подготовке аппаратуры и себя, к приему очередной сейсмограммы, скорректировать параметры аппаратуры, с учётом последней сейсмограммы и безошибочно принять сейсмограмму. Нет, нет! Это, конечно, не посадка или взлёт Боинга, с 350-тью пассажирами на борту. Но, что-то от этого здесь, всё-таки, есть.

На станции, в рабочем отсеке самоходки, царит привычный полумрак и тишина. Никого посторонних. Только помощник и проявительница. Я готовлюсь принять сейсмограмму. Сначала контроль приёмной линии. Я щелкаю по тумблерам каналов приемной линии и убеждаюсь, что все её каналы подключены к сейсмостанции. Вызываю на связь очередного взрывника. Предельно короткий диалог. “Работаем?! – Работаем!” Включаю питание усилителей и высокого напряжения. Пошёл отсчет времени. Я могу держать усилители станции под напряжением не более 5 минут. Включаю питание осциллографа. Включаю питание моторчика отметки времени. Скользящим движением пальца руки запускаю его с первой или со второй попытки. Моторчик отвечает привычным дребезжанием и гудением. Всё в порядке! Станция к работе готова! Я переключаю своё внимание на зеркальца или зайчики гальванометров в окошке осциллографа, которые через усилители сейсмостанции подсоединены к сейсмоприемникам приёмной линии. По лёгкому дребезжанию гальванометров я убеждаюсь, что у меня работают все каналы приёмной линии и что шум микросейсм не превышает допустимой нормы. Приёмная линия готова! Напряжение нарастает! Запрашиваю у взрывника отметку момента. Есть отметка момента. Нажимаю кнопку ЭРУ – экспоненциального усилителя и выравниваю будущую запись по амплитуде. Теперь, я одновременно контролирую состояние аппаратуры и состояние приемной линии. Напряжение достигает предела! Даю команды: “ Приготовиться! Внимание!” Ещё не поздно скомандовать.- “ Отбой!” Если что не так, но всё в порядке. Я включаю лентопротяжку и начинаю запись.. “Огонь!”
Я отдаю эту немирную команду в мирное время и всю жизнь упрекаю себя, что опоздал родиться на 10 лет раньше.
Я отчетливо помню. 41–ый, август. Ночь. Станционные пути на товарной станции в окрестностях Ташкента. Товарные вагоны с воинским эшелоном. Слёзы. Поцелуи. Моя мама провожала своего брата и моего дядю на фронт. С фронта он не вернётся. Счастливчик! Что может быть прекраснее жизни и смерти за Отчизну!.
Звучит взрыв. Вот срыв отметки момента, вот приходит прямая волны. Я отжимаю кнопку ЭРУ. Приходят отраженные волны. В окошке осциллографа, оцениваю приходящую виртуальную сейсмограмму. Ещё 2-3 секунды регистрации и я выключаю мотор лентопротяжки и питание станции. Вынимаю приемную кассету с сейсмограммой из осциллографа, передаю её на проявление и принимаю решение. Если по колебаниям гальванометров в окошке осциллографа я понял, что принял качественную сейсмограмму, тотчас даю команду на переезд. Иначе я дожидаюсь её проявления для анализа и принятия решения. Я не имею права на брак, и я не делаю брака.
Вот мне на стол для просмотра, кладут ещё влажную проявленную сейсмограмму. Всё в порядке! Я задаю взрывнику величину заряда на следующий пикет. Вперёд! Запускают дизель самоходки. Выбирают якорь. Мы переезжаем на очередную стоянку. Мы двуигаемся на Север. Мы ещё на 250 метров ближе к Северному Полюсу.
На календаре 10 августа 1959 года. Бурная и страстная птичья любовь, в конце концов, приносит свои попутные результаты. Все протоки буквально кишат утиными, гусиными и ещё бог знает, чьими выводками, которые на полных своих парах, с двух сторон, отчаянно подрезают курс нашей самоходки. Берега проток покрыты грибным ковром, способным насытить всё земные и неземные цивилизации.
Ни шатко и ни валко, а у нас за душой или за спиной, после наших полуторамесячных сумбурных работ, оказались 114 погонных км. сейсмических профилей, отстрелянных пунктирным профилированием, на маршруте длиной около 250-ти км. по меридиональным протокам низовья Оби, от Салехарда до п. Пуйко.

Мы установили на этом участке интенсивное погружение отражающего. горизонта, залегающего на размытой поверхности фундамента от 250 м. до 2400м. Так что, все слухи о нашей преждевременной кончине оказались явно преждевременными. Хотя стало ясно и то, что на Таз мы уже не успеваем и наш проектный речной профиль по Тазу, был просто блефом, как впрочем, и всё остальное. А мы просто бесшабашные везунчики и, несмотря ни на что, ещё держимся на плаву и мы немного приободрились.




03. Заполярный блеф.





Я закинул свой рюкзак в экспедиционную общагу и направился в посёлок “Мостострой”, где на экспедиционном пирсе шла подготовка партии к началу полеых работ. Своё название, посёлок сохранил с тех незапамятных времён, когда здесь располагались проектировщики амбициозного строительства, 20-ти километрового моста через Обь. Но то ли прекратилось финансирование, то ли прекратилось поступление соответствующего контингента в лагерные бараки, который составлял здесь основную рабочую и тягловую силу, всех, сколь-нибудь значительных мероприятий, но проект засох, а всякие службы и хозяйство перешло под контроль экспедиции и прочих организаций.
На пирсе царило оживление. По обеим сторонам пирса были пришвартованы различные суда, а на самом пирсе в глаза сразу бросилась в глаза группа спорящих людей.
Я поднялся на пирс.“Ба – Краев! Тот самый, который молчал как рыба, когда меня на его глазах, раздевали на отчётном собрании в Хантах! Но, как он попал сюда? Я – понятно. Демарш! Амбиции! А он? Две недели в Хантах и уже переметнулся сюда. Ну, да ладно! И это здорово! Вдвоём – мы здесь горы свернём”. Я безумно рад. Ведь это – родная душа! Похоже, и он был рад. Мы тепло приветствуем друг друга.
Мы подошли к спорящей группе. Обсуждалась вечная проблема: невыполнение обещаний. Вот, начальник партии, Волков Владимир Владимирович. Невысокий, худощавый, славянский тип, лет 50+ с лысиной, с серыми бегающими глазами, с быстрой жестикулирующей речью.
Ещё в Хантах, я кое-что узнал о нем. Старый практик, звёзд с неба не хватает, известный коротковолновик и …и любитель “клубнички”.  “Интересная личность”,- подумал я ещё тогда.
Я представился Волкову, договорился продолжить нашу встречу и пошёл знакомиться со своим рабочим местом и сейсмобригадой.
Станция была установлена в трюме “Пышмы”: 20-ти тонной, 100-та сильной плоскодонной, самоходной баржи, с глубиной осадки 40-50 см и максимальной скоростью ~15 узлов. Длина баржи была ~25м, ширина ~5м. По проекту, баржа предназначалась для перевозки сыпучих грузов и имела два открытых трюма, разделённых перегородкой. Оба трюма были  переоборудованы для полевых работ и над ними уже были надстройки для защиты от непогоды.

По стремянке, из свежих выструганных досок, я спустился в передний трюм. В нос сразу ударил бодрящий запах свежих пиломатериалов. Стенки трюма были обшиты досками, а под ногами скрипел свежий деревянный пол. У правой стенки на поддоне, стояла до боли знакомая СС-26-51Д. Краска на ней местами облезла, а на клювиках усилителей и других блоков её уже не было и вовсе. Было ясно, что она в последний момент была извлечена из запасников геофизических мастерских, лабораторий Тюменского треста. За станцией виднелась кабинка для фото-обработки зарегистрированных сейсмограмм, далее виднелись пара спальных нар, по одной у каждой стенки, а по центру трюма, стоял длинный стол для просмотра полученных сейсмограмм. На полу, около станции, валялось несколько тестовых аппаратурных сейсмограмм, а за самой станцией сидел симпатичный, черноволосый парень в ковбойке, лет 20, рядом стояла девушка-проявительница. Я сразу понял, что юноша – это мой помощник, Юрий Ратовский. По штату мне ещё был положен радиотехник, но они обычно в партиях отсутствовали и их обязанности выполняли, либо сведущий помощник, либо сам оператор. Юноша и девушка вопрошающе устремились на меня.
“Марлен. – Юра.”Мы испытующе посмотрели друг на друга и улыбнулись. Выезд и начало речных сейсморазведочных работ в партии, зависел от готовности трёх её функциональных компонентов: естественно, от готовности флота, от буровой бригады и от готовности сейсмо-бригады, т.е. от станции и сейсмической приёмной линии, установленной на бонах.
За готовность сейсмостанции и готовность приёмной линии на бонах,  отвечал я. Но даже из простого взгляда на станцию было ясно, что станция совсем не первой свежести и, к тому же, спрашивать о каких-то зап. частях к станции было просто смешно. Не лучше обстояло дело и с приёмной линией. Её просто не существовало. Была только сплетённая из проводов сейсмическая коса, и непроверенные, и не загерметизированные для речных работ, сейсмоприёмники. В партии просто никто даже в глаза не видел речной сейсморазведки, но в проекте 1-ое июня, что означало дату начала летних речных полевых работ, а на календаре было уже 5 июня.
Я уже в Хантах, на своей “шкуре” хорошо прочувствовал, что значит быть крайним в сейсмических партиях в Сибири и не имел ни малейшего желания попробовать это ещё раз. Я тотчас отправил Юру в Салехардские аптеки за рыбьим жиром и в детские магазины за пластилином и объяснил ему, как готовить гидроизоляционную смесь для сейсмоприёмников, а сам сел за станцию.
Уже вечером, по дороге на свой ночлег в общежитие, я ещё раз вернулся к событиям дня. Из последовавшего общения с Волковым, ничего обнадёживающего для себя не прояснил. Холодный, не располагающий к взаимной симпатии разговор, и ничего конкретного о начале полевых работ – так, как будто их и нет. Но с другой стороны, я понимал, что во избежание провала партии ни Волков, ни я не будем раскачивать лодку, в которой мы сидим вдвоём. А что касается его пресловутой слабости к сладкой ягоде и к не формальным отношениям со своими сотрудницами? Так это, в сейсмических партиях на Севере дело обычное, и есть даже специальные грядки или штатные должности, на которых такие начальники выращивали себе сладкую ягоду. Это – места радистки, проявительницы и т.д. В таких случаях в народе просто говорят – “лишь бы человек был хорошим! ”.
Но через пару дней я понял, что наши будущие отношения с Волковым сейчас не главное. Оказалось, что партия на половину  не укомплектована. В сейсмопартиях на Севере, так уж повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков же с собой не привел никого. Ну, а когда я ознакомился с проектом партии, то всё выглядело ещё печальнее. Оказалось, что наш проект – это блеф, а партия и мы сами – просто комикадзе. Проект нашей партии напоминал скорее комбинированный Заполярный экстрим тур по Ямалу. чем на проект стандартной с/п. и включал:
* речные туры по Оби;
* плавание по Обской и Тазовской губе на океанских лихтерах;
* речные туры по Заполярному Тазу;
* воздушные перелеты в Арктику на АН-2;
* тракторное полугодовое турне в балках по тундре;
* вояжи по тундре на нартах с оленями.

А на языке геологического задания это выглядело так:
* речные сейсморазведочные работы на Оби;
* перебазировка на лихтерах из Салехарда в Заполярный Тазовск;
* речные сейсморазведочные работы по заполярному Тазу;
* зимние площадные работы на Тазовской площади, с целью выделения геологической структуры, перспективной на УВ и передача её под глубокое бурение.
Но это было ещё не всё!
Простое техническое выполнение этого проекта, автоматически подразумевало прямо так, сходу, решение такой принципиальной задачи, которая стояла в этот момент перед отечественной и мировой геофизикой, как возбуждение и регистрация сейсмических колебаний, в вечной мерзлоте.
Ну, а решение принципиальной геологической задачи: разведки и открытия арктических месторождений УВ для страны, с её протяжённым арктическим побережьем и шельфом с прилегающей акваторией Ледовитого Океана, означало бы обеспечение её энергетическим потенциалом, на столетия вперед.
Они, авторы этого проекта, были не такими уж наивными простачками, как это пишет Краев в своих интернет-мемуарах, когда писали наш сумасшедший проект покорения Ямальских недр. Да и не под дулом Калашникова писали они его!
Мало того, идеологом и разработчиком нашего мегапроекта, был восходящая звезда отечественной геофизики, бывший центровой Московского нефтяного института имени Губкина, с обликом Шварцвенгера и с манерами московского денди, который, собственно говоря, и подсуетился, чтобы перетащить нас с Краевым сюда из Хантов.
Конечно, эта команда и не собирались сразу всерьёз покорить Ямальские недра. Пока они собирались покорять только заполярные финансовые потоки. И они разыгрывали заполярную фишку. Ту самую фишку, которая позволяла им, вместе со своими Тюменскими коллегами, в рамках этого заполярного проекта, протащить через финансовые институты страны заполярные деньги, которые должны были осесть, прежде всего, в ЯНКЭ и обеспечить ей безбедное существование, а их самих, по меньшей мере, жирными квартальными премиями. И, вообще, неизвестно, какие ещё серые схемы, могли использоваться для доступа к этим вожделенным заполярным деньгам.
Ну, а в случае провала? Кто нес ответственность в случае невыполнения проекта и провала партии? Да никто! Здесь работали профи, которые могли выйти сухими из любой пикантной ситуации. И вариантов для этого было множество. Ну, например, стандартная схема, узаконенная во всех сейсморазведочных службах страны: схема изменения и дополнения к проекту со стандартной формулировкой, “в связи со сложными сейсмогеологическим условиями.” В этом случае, содержательная часть проекта переписывается под опытные работы, а вожделенная смета, со всякими оговорками, слегка корректируется и остаётся без существенных изменений. Хотя, всем давно известно, что простых сейсмогеологических условий, в природе не бывает.

Конечно, иногда снимают и начальника партии. Чтобы что-то послужило, хотя бы, временным громоотводом. Ну, это уж был совсем высший пилотаж! В довершение ко всему, выполнение этого проекта возлагалось на нашу, недоукомплектованную и недосформированную партию, с утильным оборудованием, которой, к тому же ещё, руководил Казанова – Волков, разрывавшийся в это время между своей очередной пассией, юной радисткой Аней, и подготовкой партии к летним работам. Волков, конечно, и в подметки не годился Высоцкому из Хантов.

По правде говоря, отсюда, с Заполярных параллелей, его поведение на отчетном собрании и групповуха, которую он устроил мне, уже не казались такими уж сволочными. Но делать было нечего! Поезд уже ушел! И мне оставалось только одно: смириться, сесть за мою утильную СС-26-51Д и попытаться подготовить её и себя, к приближающимся речным работам на Оби. На календаре 14-ое июня. Весь наш флот выстроился у пирса. А мы все: отплывающие, провожающие и просто любопытные, столпись на деревянном пирсе. Мы, с полумесячным опозданием, готовимся к пробному выезду на Обь.
На пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. А я, может быть, больше всех. Виноват или не виноват оператор в неудачах партии, но именно он – та фигура в партии, на которого вешают всех собак. Без лишнего пафоса ясно, что решается судьба партии, а пока я за пультом станции, от меня зависит всё или почти всё. Хотя, по большому счёту, на самом деле – если есть материал, то он есть, а если его нет, то его и не будет. Вот на пирсе стоят Волков с Краевым, в окружении других работников партии. Они о чём-то спорят и жестикулируют. “Что они обсуждают? Предстоящие проблемы или меню предстоящего праздничного стола в честь наших успехов?”
Но вот, на нашем флагмане “ Академик Заварицкий,” 150-ти сильном красавце “Ярославце,“ снятом с вооружения морском, сторожевом катере, начинает тоскливо и надрывно завывать сирена. И наша флотилия начинает медленно отчаливать от пирса.

Первым отчаливает сам “Академик Заварицкий,” вместе с причаленным к нему буровым монитором: буровым станком, смонтированном на П-образном понтоне. А за ним начинает отчаливать наша “Пышма,” с прикреплённой к ней, 500-метровой приёмной линией, с сейсмоприёмниками, установленными на бонах.
Она медленно, задним ходом, отрабатывает от пирса и потихоньку стаскивает наши боны, находящиеся на берегу, у самой кромки воды. Это маневрирование является сложным, поскольку самоходка дрейфует по течению, а боны, сталкиваемые рабочими с берега, тотчас прибивает к корпусу самой “Пышмы”. Я стою у капитанской рубки в напряжении и контролирую весь манёвр: “Не дай Бог, мы повредим приёмную линию в самом начале работ”. Но вот манёвр благополучно закончен, и мы направляемся на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде, чем начать работы на проектном профиле, на Оби.
Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут нас поджидает первая неприятность. Наш капитан, не имея опыта буксировки 500-метровых бонов, совершает неадекватный маневр и боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за нашу сейсмическую косу, срывают её вместе с сейсмоприемниками с бонов, и часть сейсмоприемников так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая Заполярная ночь у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние.
Наконец, мы занимаем свои исходные позиции, на облюбованном участке основного русла Оби. Шарина Оби здесь, около 30 км. Северный ветер, вместе с бурным течением Оби, создают впечатление маленького шторма и тут же начинают провоцировать у самых слабых из нас, что то наподобие морской болезни. А ведь именно отсюда, согласно проекту, мы за полтора месяца, должны были отработать речной, рекогносцировочный профиль до самой Обской губы, причем, со стандартной производительностью… многолетних Березовских речных партий.

Мы ждем штиля день, но он не наступает. Мы понимаем всю сумасшедшую абсурдность нашей затеи и с основного русла Оби уходим в её ближайшую протоку. В протоке – штиль. Зеркальная гладь воды. Играет рыба. Берега заросли кустарником, шиповником и какой-то северной осокой. Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут. Мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине, результата нет, я начинаю понимать, что дело пахнет, не праздничным пирогом, а … керосином. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Мы сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы полные надежд отчалили всего лишь пару дней назад и на последнем дыхании, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.