Заполярный Фитнес




Решив Флерину больную проблему, мы с Лёвушкой решили заняться решением и своих, сугубо мужских проблем. Нет, нет. Не этих… С этим Слава Богу, у нас, у мужиков, как я уже упомянул, проблем не было. У нас были другие. Мы решили заняться фитнесом, в заполярных замерзших озерах.  -“Что!? Фитнес в 40-градусной заполярной тундре, в застывших озёрах? Вы что ребята, о…рели!? Партия скорей мертва, чем жива, а вы – фитнес в озёрах. Вы что, в своём уме!? Спокойно, товарищ! С нами всё в порядке. А фитнес, даже и заполярный, еще никогда и никому не помешал, а даже наоборот!” И мы с Лёвушкой организовали наш фитнес, на застывших, заполярных озерах, вернее, в застывших заполярных озёрах. Всё выглядело так. Как только, наш профиль приближался к облюбованному озеру, мы с Лёвушкой, при первой же большой технической паузе, отправлялись на озеро, долбить майну для нашего фитнеса, то есть для купания.

Толщина льда в наших озерах, обычно доходила до метра, и на приготовление майны у нас уходило до 2-х часов, но иногда попадались озёра, промерзшие насквозь и в этих случаях, наш фитнес на этом озере, отменялся. А затем, обычно это было на следующий день, как только у нас наступала очередная техническая пауза, связанная с непогодой или с отсутствием взрывных скважин, происходило само заполярное фитнес действие. Начиналось оно с того, что ещё в балке мы сбрасывали все лишнее с себя и оставались лишь в плавках, в ватных брюках, в валенках на босых ногах, в полушубках на голое тело. Головные уборы мы предусмотрительно сбросили еще в начале зимы. Далее, один из нас хватает пешню и мы вдвоем изо всей мочи, бежим к приготовленной фитнес майне. Когда мы достигаем майны, у нас сразу же возникает первая проблема. Наша майна не выдержала градусов и уже промерзла наполовину, и мы снова начинаем её долбить. Всё! Майна – готова. Я первый, мгновенно выскакиваю из валенок и полушубка, осторожно соскальзываю в готовую майну – лихачество здесь противопоказано.
И затем начиналось само действие.
Мы,  Волков с Краевым и я, платили разную цену за эти км. Наверху, на базе партии, трудно было представить ту цену, которую платит сейсмоотряд и сам оператор, за заполярные сейсмические км. и, в частности, за эти пустые, никому не нужные км. Я держу в голове картину наших работ в пойме. Обычный рабочий день. – 40С и пронизывающий северный ветер с позёмкой. Я должен, по крайней мере, часа два простоять с буровиками у станка, пока они бурят. Я должен знать, как идёт бурение, а буровики, с ног до головы в шламе, должны знать, что их оператор не дрыхнет там в теплом балке или лапает свою проявительницу за титьки, а стоит здесь, рядом с ними, разделяет их тяготы, и готов всегда придти им на помощь. Потом я сажусь в боевой, утильный С-80, который в нашу заполярную партию прислали дорабатывать свой век и в котором нет дверей. В нем нет дверей , потому что их сняли, когда пускали этот С-80 на трактора, и выплыть, когда он провалится сквозь лёд, а не остался бы на дне, вместе с трактором. А сколько их не выплыло и осталось…И я мог бы там быть… Если бы… Если бы… Ну, да хватит… Об этом уже было…

Я еду в этом стареньком С-80 вперёд, по профилю, на разведку. Мне надо знать, что у меня впереди, потому что пойма: это овраги, речушки и прочие неприятности. На обратном пути я вылезаю у взрывников. Сижу, болтаю с ними, о том и сём, и ни о чём. Мне надо знать их состояние. Наконец, я бреду к балку сейсмовиков, где занимаюсь своим любимым делом: любезничаю с девочками из сейсмобригады. Но вот, чувствую, что надо уже готовиться к приёму сейсмограммы. Глушатся все трактора, оттаскивают бурстанок…

Выпитая водка, едва не перелилась через край.
Я не получил ни единой награды. Я не получил, даже положенную, свою медаль “За спасение утопающих.” Ну и что. Разве в этом дело. Разве мы живем ради наград. Наша главная награда – испытания, которые мы по жизни одолеваем. А их у меня, здесь было, более чем, достаточно. И спасибо Всевышнему за них! Я уезжаю отсюда и не побежденным и не сломленным. Хотя и обстоятельства и люди, окружавшие меня, отчаянно пытались сделать это.
Я смотрю на его лицо: такое невыразительное при обычном общении с ним. Оно начинает одухотворяться. Я ловлю взгляд его глаз: таких сонных и тупых в обычных ситуациях. В них появляется мысль. Они блестят и светятся. Поток звуков, то прекращается, то нарастает опять. Они постепенно начинают гипнотизировать меня. Сознание начинает плавать Окружающая реальность постепенно растворяется. Прерывистые звуки морзянки переходят в плавную гармонию каприччио. Черты Волкова расплываются и он исчезает. А вместо него появляется до боли знакомая, по картинам и кинематографу фигура, великого маэстро Николо Паганини. Вот, он стоит передо мной, держит свою скрипку Страдивари и готов играть на скрипке с одной струной, или даже без струн.

Я давно уже уяснил себе, что оптимальный и нехитрый алгоритм взаимоотношений, с Владимиром Ивановичем, выражался следующим образом. -” Дают – бери. Не дают – и не проси.”  И я следовал ему.
Мы были партией комикадзе. Вот 1-ое июня – проектный срок начала работ, а партия укомплектована рабочими, едва ли на половину, нет костяка партии. Так уж здесь, в сейсморазведочных партиях повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков с собой не привел никого. Наша партия набирается на ходу и в ход пускаются грязные посулы: людей соблазняют большими заработками, о которых не может быть и речи. Таких рабочих вывозят на наш речной профиль. Размещают на нашей барже-общежитии. Выделяют им одно – двухсменное, спальное место на двоих: пока один работает – другой отдыхает и наоборот. Кормят их концентратами. И платят им совсем не то, что было обещано. Когда такие новобранцы начинают осознавать это, они хватают нашего Владимира Ивановича за грудки и начинаются разборки. Но поезд уже ушел, а вода в Оби не той температуры, чтобы вплавь вернутся в Салехард.

Наш провал был просто спроектирован. Партия должна была за полтора месяца, со стандартной производительностью многолетних Березовских речных партий, отработать речной рекогносцировочный профиль, в низовьях Оби – от Салехарда до Обской губы. Первый же пробный выезд на на Обь, показал сумасшедшую абсурдность этой затеи. Шарина Оби здесь достигала 30 км., а постоянный Северный ветер вместе с бурным течением Оби, создавали полное впечатление постоянного маленького шторма и провоцировали у самых слабых из нас,  самую настоящую морскую болезнь. И всё это: и бурная Обь, и Северный ветер, и даже морская болезнь нам были бы не так страшны, если бы… если бы нашей проектной задачей было бы изучение этих самых ветровых и речных помех. Но всё было наоборот! Нашей прямой, проектной задачей, было подавление этих ветро-речных помех и регистрация полезных глубинных отражений, которые в тысячу или даже в миллионы раз, были слабее этих помех.

Тут нам стало ясно, что у нас не только дебильный начальник, но и дебильный проект. От полного фиаско, партию спасли протоки. Обские протоки, с их спокойным меланхолическим течением и берегами, заросшими густым кустарником или покрытые чахлым северным мелколесьем. Конечно, здесь были свои Но! Длина таких проток не превышала 5-7 км., и здесь не было простора для стремительной операторской, конвейерной работы. У них не было четко выраженного фарватера, вернее не было никакого фарватера, и можно было, а так оно и было, сесть на мель, в самом непредсказуемом месте. Ну и главное! Это не был полноценный, увязанный, региональный, речной профиль, который можно было бы выложить на геологическом конгрессе со словами: “Смотрите и учитесь!” На самом деле, это был набор отдельных, плохо коррелируемых или совсем не коррелируемых, пунктирных зондирований.
Кто же будет рубить сук, на котором повисла экспедиция и ее функционеры.
Так вот между нами – девочками – “это как два пальца… Ты, конечно, сразу понял, куда эти самые два пальца нужно совать или засовывать. Так вот без шуток… Прежде всего, приобретаешь корочки. Какие? Ну, конечно, геофизические! Нет, нет – не в переходе. А в поте лица и бессонными ночами. Ну, конечно, не в сладостных объятиях, а над бесконечными курсами Мат., Диф. и прочих, и прочих Анализов. Во всяком случае, именно так учили нас, совков, в те далекие, 50-е годы прошлого столетия. Не зря ведь, мы были впереди планеты всей и в области балета, и в области образования, ну, а про ракеты, и говорить – то нечего. И вот, когда у тебя за спиной 50 с хвостиком экзаменов, сданных на отчаянном сурьезе, еще больше зачетов, десяток проектов, несколько практик, а в голове полный сумбур от этих Анализов и проектов, но зато в кармане – эти, самые вожделенные, корочки.

Ты, как молодой специалист, отправляешься в заполярную геофизическую экспедицию, ну, скажем, в Тазовскую, которая не совсем, но очень даже поблизости, от Северного Ледовитого Океана. Там, тебя назначают помощником оператора сейсмической станции и посылают в полевую партию, расположенную в каком-нибудь маленьком, полярном поселке.     Полевая партия – это твоя будущая семья и может оказаться не на один год. Полевые работы здесь ведутся зимой, но если ты поспешил и приехал сюда летом – сиди и готовься к зиме. Ну, а если нет – тебя накормят и напоят, оденут и обуют, проинструктируют, посадят в вездеход и вперед – в полевой отряд. Вездеход – это комфорт, скорость, но самое главное тепло. Вообще тепло зимой, здесь, это все. В это время года, именно тепло, определяет  все качество жизни. И это неудивительно, когда стандартная температура в зимние месяцы, плавает в диапазоне 40-50, со знаком минус. Но, вообще то, я скажу тебе, что не температура самое страшное здесь.   Ветер здесь правит бал. Нет ему здесь преград. На сотни км – ни кустика. -50 и ветер – это предел всего, а когда еще и метет, то выход из жилища, приравнивается к выходу в космос. Но сейчас, Ты в теплом вездеходе и стремительно мчишься по бескрайней, снежной равнине. Вот так же направлялись сейсморазедчики, твои предшественники, на заполярные профиля полвека назад, но только не в стремительных, комфортабельных вездеходах, а в продуваемых насквозь, в знаменитых тракторах марки С-80, отправленных сюда, в первую заполярную партию, дорабатывать свой век.

– “А почему в продуваемых насквозь?” – Почему? Почему? – Да потому, что у них в свое время были сняты дверцы. Так полагалось, чтобы трактористы, вместе со своими пассажирами, могли выскочить или выплыть из провалившегося сквозь лед, на дно Оби или другой реки, при переправе зимой, трактора. Прошел и я через это в свое время в Хантах, где только чудом, вместе с трактористом и двумя девушками из сейсмобригады, выбрались из утонувшего трактора. А сколько – не выбрались в те годы и положили свои жизни, на алтарь сегодняшнего энергетического могущества России. Ну ладно о печальном.

Итак, ты приближаешься к заполярному, полевому, сейсмическому отряду. Сегодня, в основном, производятся площадные, 3D сейсмические работы и полевой отряд или вернее его база: это, порядка 30 полярных домиков на металлических полозьях, включая жилые домики, столовую, баню, дизель-генератор и пр. и пр. Отсюда, ежедневно на вездеходах, отправляются геодезисты, чтобы проложить сейсмические профиля, буровики, чтобы пробурить взрывные скважины на разбитых профилях, рабочие сейсмобригады, чтобы размотать на этих профилях сейсмические косы с сейсмоприемниками, взрывники, чтобы произвести взрывы в пробуренных скважинах и т.д. Все, кроме оператора с/п и его помощников, живут в домике, где находится сейсмическая аппаратура или просто сейсмостанция.

Современная сейсмостанция (СС) – это сейсмический суперкомпьютер, стоимостью в несколько миллионов $. Размерность современных СС достигает 1000 и более каналов, а это означает возможность одновременной регистрации сейсмических волн от 1000 и более сейсмоприемников. Оператор с/п , который сидит за этим суперкомпьютером – это главное действующее лицо сейсмопартии, это ВСЁ сейсмической партии. Он определяет глубину сейсмических скважин и величину тротиловых зарядов, погружаемых в них. От его профессионального мастерства зависит качество регистрируемого сейсмического материала: конечной продукции сейсмической партии. Это он управляет сейсмическим взрывом, после которого сейсмические волны от взрыва, устремляются в толщи земли, до глубины 5 и более км., чтобы отразившись от геологических границ, принести наверх сообщение о нефтяных и газовых месторождениях. Зарегистрированные сейсмические волны, записываются на сейсмические катриджи и отправляются в обрабатывающие и интерпретирующие центры, как правило, в Москву, в Париж, Лондон или Хьюстон, если работы ведутся зарубежными компаниями.

Результаты современной интерпретации 3D полевых, сейсмических наблюдений, потрясают воображение. Современные системы интерпретации, позволяют пользователю не только заглянуть в любую точку заснятого куба, но и дают возможность проиграть историю его стратиграфического и геолого-тектонического формирования, за период времени, измеряемый миллионами лет. Именно на этапе интерпретации, решается вопрос о заложении буровых скважин, которые и только они, являются последней инстанцией, в этом тяжелом и длинном пути открытия, всех нефтяных и газовых месторождений. И только оператор с/п, вместе со всем полевым отрядом, начинает этот путь.

Но Ты, еще только его помощник, и пройдут еще годы и годы тяжелой, заполярной, полевой работы, прежде чем Ты займешь место оператора сейсмической партии и откроешь очередное заполярное Тазовское нефтяное или газовое месторождение. Прежде, чем сможешь задать этот сакраментальный вопрос следующему поколению : “А слабо открыть …

С любовью, Гайрат Махмудходжаев. gmaxinter@ mail.ru

Прошло три года. Я сижу в сейсмическом балке в тундре, в 50 км. от заполярного поселка Тазовское, что расположен в устье Тазовской губы, которая в свою очередь, впадает в Великий Ледовитый Океан, и мы отстреливаем сейсмический профиль. Сейсмический балок – это такой домик на железных санях, который передвигается трактором по сейсмическому профилю, по мере его отстрела. Соответственно, есть балок-сейсмостанция, балок взрывников, трактористов и т.д. А сейсмический профиль – это линия на местности, вдоль которой ведутся сейсмические наблюдения. В моем балке, находится сейсмостанция, которая записывает с помощью сейсмоприёмников, упругие колебания, возбуждаемые от взрывов во взрывных скважинах, а я управляю сейсмостанцией и всеми работами на профиле…

В моем балке, есть двое нар: для меня и моего помощника. Уже глубокая ночь, но я не сплю. Я сижу в балке и жду погоды – не у моря, конечно, а у тундры. Нужно уловить момент, когда стихнет ветер, который дует здесь напропалую 24 часа в сутки и позволит мне зарегистрировать сейсмограмму без мешающих ветровых помех. На профиле уже все давно готово для принятия взрыва: размотана сейсмокоса, установлены и проверены сейсмоприемники, в пробуренные скважины опущены заряды, не спят взрывники. Нужно будет только перед самым взрывом заглушить трактора, которые здесь молотят круглые сутки. Я сижу перед прибитым к стенке балка самодельным столом, а около меня на нижних нарах храпит мой помощник – Лёва Кузнецов, молодой специалист из Томского Университета, который может часами рассказывать о своей жене – Лёлечке и дочурке, которых он оставил в Томске. За стенкой балка свистит пронзительный ветер и 40 или 50, это уже без разницы, по Цельсию, с минусом, естественно . Но в балке – тепло. И это тепло обеспечивает нам – это удивительное творение человеческой мысли – чугунная буржуйка, которую мы кочегарим круглые сутки. На моей головой горит маленькая электрическая лампочка, которая питается от одного из аккумуляторов, которые стоят кругом на полу и обеспечивают энергией работу сейсмостанции. Глубокая ночь и меня против воли клонит ко сну. Передо мной на столе – стопка журналов и газет, привезенных накануне оленями. Этими добрыми безропотными животными, которые полностью посвятили нам свою жизнь и самих себя без остатка Свою мохнатую шкуру они отдают на ненецкую малицу и чуни, свой быстрый бег – на перевозку людей и грузов, а свое мясо – свою плоть – на вкусное варево для нас. Из привезенной стопки я беру “Огонёк”. Листаю. Вот разворот. И я уже не могу оторвать глаз. На глянцевых страницах изображена сцена из балета “Пламя Парижа” в постановке Большого и исполнители главных партий и мне улыбается и только мне – девушка с Московским номером Б-9-80-11.

Я знал свою миссию – миссию первого Заполярного оператора СС. Миссию– открыть для Родины первое Заполярное месторождение. И я был готов как Данко вырвать из груди свое сердце, чтобы осветить людям путь к этому месторождению. И я был зомбирован для этого всей предыдущей жизнью Я был зомби. Не ради этого отказался от от комфортабельных постелей московских девочек
Устраивали свои Дельфийские игры на слабо как то – бегали из балка СС-станции 500м до балка взрывников при 40С ниже нуля или же купались в озере.

Заполярный мобильник





Вообще, наша работа и жизнь на Заполярном профиле, требовала от нас постоянного новаторства и изобретательства. Мы должны были все время что-то изобретать. Конечно, тут были и велосипеды, давно придуманные на Материке, но были и настоящие know how. Одним из таких know how , конечно, был наш Заполярный мобильник, который мы сделали под нашу станционную диву, с белыми воротничками, Флёру Абдурахманову. Дело в том, что Заполярная тундра, с её бесконечной обозреваемостью, ветром и температурой, вносила соответствующие коррективы в проблемы нашей личной гигиены… Эта проблемы сразу обнажались, когда мы задерживались на каком-либо пикете и наши балки сразу приобретали совсем неприглядный вид: даже не хочется  говорить об этом. Нам мужикам, со всем этим, особых проблем не было. Мы могли открыть свои краники, в самых неподходящих для этого условиях, и делали это порой вопреки всякому здравому смыслу: против ветра. Но вот с нашими девушками здесь дело обстояло хуже. И уж совсем худо с этим, обстояло дело у нашей станционной дивы – Флёры, поскольку, она всё время была привязана к станции. Мы решили эту проблему достаточно быстро, и после жарких споров остановились на параллелепипеде, образованном из четырёх направляющих, с заострёнными с одной стороны концами, обшитым плотной, брезентовой тканью, открытым с обоих торцов, с одной дверцей на косяках, для входа. Такой брезентовый параллелепипед втыкался в снег, служил надёжной защитой от яростного Заполярного ветра и, излишне любознательных глаз. Это была, без сомнения, первая в истории человечества, модель мобильного туалета. Это была простая конструкция, но ведь всё гениальное – всегда просто! Конечно, запатентуй мы своё устройство, оно бы сейчас принесло  кучу денег. Хотя кому они нужны… Нет ни Аркадия, ни Лёвушки, да и мне тоже, не особенно нужно.

Наша конструкция была легка и компактна. Она легко переносилась под мышкой и хранилась у нас во внешних грузовых ящиках балка. Флёра чуть с ума не сошла от радости, когда заполучила такой подарок. А мы все вместе, без стыда и совести, наблюдали за ней в окошко нашего балка, когда она в первый раз, с нашим творением под мышкой, с гордым видом отправилась на своё действие и облегченно вздохнули, когда она возвратилась обратно, с довольной физиономией.




Босиком по тундре.




В производственной суете и напряжении, незаметно подкрался Заполярный, сорокаградусный, Новый, 1960-ый год. В декабре, мы немного прибавили и довели свою производительность до 30 с лишним км. Мы стреляли по двухточечной системе: два пункта взрыва и приёмная линия посередине. При зарядах до 50 кг, нам удавалось получать материал удовлетворительного качества.Можно  было значительно увеличить свою производительность, если бы… Если ,  быне было  проблем с бурением и с погодой, вернее, с ветром и с микросейсмами. От бурения долотом с воздушной продувкой,пришлось отказаться. Мы были уже в глубоком отчаянии от этого проектного know how, когда решили попробовать бурение, традиционными в Зап. Сибири, шнеками. К великому удивлению, нам удалось пробурить за 8 часов, скважину до 10м. Мы срочно заказали новые шнеки в Салехарде, и отныне бурили только ими.

Мы начали покорять вечную мерзлоту. А это означало: 8 часов на ногах, на -40 градусном ветру, в шламе с ног до головы, под заунывный скрежет бурильных шнеков: уууууууууууууу, и тарахтенье тракторного дизеля. Тттттттттттттт и снова уууууууууууууу, тттттттттттттт, чтобы получить желанную, 10ти метровую, взрывную скважину. Это трудно передать. Это надо прочувствовать. Или просто здесь постоять. Помимо самого бурения, другой серьезной проблемой у нас, стала проблема укупорки скважин. Укупорка взрывных скважин водой, всегда являлась необходимым элементом технологии сейсмических наблюдений. Методом Отраженных Волн или просто МОВ. Наши наивные попытки укупорки скважин на первых порах снегом, естественно, никакого результата не дали. Прорывом в этом направлении,  явилась водовозка с подогревом и автоматическим забором воды. При сейсморазведочных работах в тайге, эта проблема не стоит так остро. Там нет вечной мерзлоты, и водоносный горизонт залегает высоко, подпирая поверхностные воды. Там основная проблема, как затолкать заряд, в насыщенные водой, песчаные слои или плывуны. Ну, а на болотах, как на болотах, есть только одна проблема, как не утонуть в них. При этом, все сейсморазведочные работы на настоящих Сибирских болотах, до последнего времени, являлись абсолютно бесполезной тратой человеческих ресурсов и расходных материалов.

В январе, мы продолжаем наращивать темпы работ и приближаемся к 50 км. Но главное для нас, было не это, а то, что, похоже, мы взяли след и  уже шли по нему. Наши интерпретаторы, а именно, Зина с Аркадием, на одном из последнем, отстрелянном, широтном профиле, по опорным отражающим горизонтам, в толще Мезо-Кайнозоя, выделили структурный перегиб, с амплитудой, порядка 50-60 метров. У нас ёкнуло в груди… А вдруг… А вдруг – это та самая, вожделенная Заполярная структура, ради которой и затеян весь наш Заполярный сыр-бор! А вдруг, мы станем первооткрывателями первого, Заполярного месторождения… А вдруг, о нас напишут в газетах и дадут нам всем ордена… А вдруг…

Мы, тотчас же, перекроили намеченную схему отстрела профилей с тем, чтобы детализовать площадь, в районе выявленного перегиба и попытаться однозначно определить природу этого перегиба. И, конечно, сразу же прикинули все возможные варианты. Структурный нос на фоне общего спокойного, регионального погружения, был самым простым и тривиальным вариантом. Периферийная часть, какой-нибудь мега структуры – был следующий популярный вариант. Скоростная неоднородность в поверхностной толще вечной мерзлоты – тоже имела право на существование. Но нас устраивал только один вариант: положительная структура третьего порядка! Именно, с такими геологическими структурами и связано подавляющее большинство, открытых сегодня мировых месторождений УВ. Нам нужна была, именно такая структура. Будет ли это углеводородная структура или пустышка, могло ответить только последующее глубокое бурение. А для начала, нам нужна была, хотя бы, просто структура – одна структура на всех. Перспектива найти её и открыть месторождение, так захватила нас всех, что мы были готовы, если понадобиться, бежать по Заполярной тундре хоть босиком, но только, чтобы найти это месторождение.




Se lya vi!




Начало работ на Заполярном профиле, потребовало от нас,  внести серьёзные коррективы в привычную схему работ на сейсмическом профиле. При первом включении моей ПСС-ки, её осциллографные зайчики, сразу же сказали, что наша приемная линия, полностью отдалась во власть Заполярному ветру и ей не будет никакого дела до слабых и немощных, но желанных глубинных отражений. Все отчаянные попытки и ухищрения, ни к чему кардинальному не привели и мы сдались, подчинились воле стихии.

Незамысловатая житейская мудрость гласит, что у всякого начала, есть конец. Следуя этой нехитрой мудрости, мы обнаружили у  Заполярной стихии, есть два окошка, когда она ослабевала и затихала, и нам пришлось вписываться в эти окошка. Однако не обошлось без казусов. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое: на 3 часа ночи, местного времени. С дневным временем, всё было, более или менее, ясно, а вот с ночным – не очень. В сейсмобригаде нашего полевого отряда, были  молодые девушки. Они затихали и залезали в свои девичьи спальники после полуночи. Но вот 3 часа ночи. Сладкий девичий сон, а надо прощаться с героями  девичьих снов, вылезать из теплого, уютного мехового спальника, и выходить в 40 градусную, зимнюю, Заполярную ночь. А там, во всю тарахтят наши трактора-работяги, готовые превратить  мощными прожекторами, любую тёмную, Заполярную ночь, в яркий синтетический Заполярный день.

Ночным бдением занимался я сам, никому не доверяя его, потому что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог оценить уровень помех. Я сижу в своём полутёмном балке. Включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников и начинаю подготовку к регистрации очередной сейсмограммы, к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра. Взрывники, с заряженными и залитыми скважинами, на связи, ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму.

Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть, посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев, из-за лентопротяжки. Ну, с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. Вот, уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным, равномерным тарахтеньем мощных, тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива, Флёра с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол, сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих . фигурок. Проходит 1 час. Без изменений! Наконец, приходит Флёра и потупясь, и смущенно говорит: ”Девочки не хотят выходить. -“Что?!”- Не понял я. – “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! Я дам досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! ”

Мы с Лёвушкой, вышли и собрали  приёмную линию. На это, у нас ушло два с лишним часа. Потом  переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. Но в это время  поднялся ветер, и теперь надо было ждать, пока Заполярная позёмка не укроет надёжно плотным саваном, нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но вот, в наш балок, начали заглядывать выспавшиеся, отдохнувшие девушки и мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.

Я любил, берёг своих девочек и прощал им маленькие капризы. Мне всегда было больно и стыдно перед своими девочками… Было больно и стыдно смотреть на них… Когда они, в глухую 40-ка градусную . Заполярную ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтались в снегу и ползали на своих девичьих животах, чтобы смотать и размотать, непосильные для них сейсмические косы с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за нас – за мужиков… Перед этими молодыми, женскими созданиями, которых сама природа создала, чтобы любить нас – мужиков, дарить свою любовь, и рожать детей … А мы… А я… А что мы делаем с ними… Когда, уж совсем было невмоготу от этого стыда и греха, я бормотал под нос, или русское: “такова жизнь” или французское “Se lya vi”, и прятался в своём балке.




Табу на белоснежные воротнички





Через день приезжает Александр Дмитриевич Хамуев. Он – зам. Морозова, по хоз. части и парторг экспедиции, это уже знак. Значит, будут приниматься решения по партийной линии ,а не по мне. Хамуев беседует с Краевым и потом заходит ко мне в балок станции. Его встречает Флёра, которая со своими белоснежными воротничками и в фартучке, скорее была похожа на стюардессу, трансАтлантического рейса, компании “Pun American”, чем на проявительницу нашей Заполярной с/п. Я, конечно, догадывался, на кого были нацелены, эти белоснежные воротнички. Но девочки с моего сейсмоотряда, были для меня железное табу, да и потом, ей трудно было тягаться с будущей примой Большого, чей образ прочно сидел в моём воображении. Хамуев внимательно осмотрел наш балок, который с новой ПСС-кой и с нестандартным дизайном, вполне мог, с известной натяжкой, сойти за рабочий отсек будущих космических станций. Перекинулся парой, ничего не значащих фраз, со мной и с Лёвой. Когда он вышел из балка и проходил мимо ржавого троса, заменявшего нам водила, я поймал ухмылку на его лице. Но я не спешил делать выводы и забегать вперед.



Как дела детка?




Праздники прошли и партия начала готовиться к началу полевых работ. Волков с Краевым решили начать с поймы. Начать с поймы было заманчиво: нет проблем с бурением, нет проблем и с материалом. К тому же, в пойме, нет такого сумасшедшего, северного ветра, вместе с сумасшедшим фоном сейсмических, ветровых помех. И партия могла сразу начать получать и актировать желанные проектные км. Но с геологической точки зрения – это были бы пустые км. Отработанный пойменный участок у нас повис бы в воздухе. Мы не смогли бы передать однозначно корреляцию опорных сейсмических волн, с поймы на нашу основную, проектную площадь, которая располагалась на 80 м выше поймы. Согласно проектному заданию, партия должна была найти и передать под глубокое бурение, локальную структуру третьего порядка, в мезозойском чехле палеозойского фундамента. Поэтому, ни о каких висячих профилях, а тем более висячей поймы, по большому счёту, не могло быть и речи. Но Волков прекрасно знал, что экспедиция в свою очередь не меньше его заинтересована сообщить в ТГУ, о начале работ и выполненных сейсмических км, поэтому сквозь пальцы, посмотрит на висячие в пойме, условно увязанные с основной площадью работ на равнине, отработанные км. Ведь всем нужны были км. для сводок. Я был категорически против этих висячих и пустых км., но выбор профилей работ была не моя прерогатива. Итак, пойма.

Я держу в голове план будущих работ. Сумасшедший спуск всего полевого отряда на пойму, с тем, чтобы через некоторое время, опять подниматься наверх. Буераки, овраги и кустарник. Холодрыга. Ветер. Конечно, нет проблем с бурением, потому что здесь нет вечной мерзлоты. Но это были бы пустые км.  Всё это, была бы пустая трата сил, моих и моего отряда. Всё это не приближало бы меня ни на шаг к цели. Мне нужны только км, отдающие запахом УВ. Мне нужны только км., которые, могли бы превратиться в реальные углеводороды. Я спал и видел, как я приезжаю в Москву к своей балерине, обнимаю свою крошку и бросаю к её ногам бочку тягучей, терпкой и зловонной нефти, или на худой конец, бочку сладковатого СГ – сжиженного газа и говорю:- “Смотри, детка! Пока ты тут дрыгала своими ножками, и крутила свои бесконечные фуэте, я тебе в Заполярной тундре – вон что нарыл!”




Революционный дизайн





Ратовский был уже здесь. Он сосредоточенно готовит сейсмичесую косу к зимним работам. Мы с ним обговорили наши ближайшие планы и начали их реализовывать. Начали, прежде всего, с обустройства нашего балка-станции. Мы поблагодарили Волкова и его толкового зама, Николая Георгиевича Калинина, за заботу и получили со склада положенные для станции, порядка двадцать с лишним, оленьих шкур. Мы, конечно,  пожалели этих бедных животных, но было уже поздно и уже ничем помочь не могли. Да, и к тому же, это были бы крокодиловы слёзы. Потом, опять таки, благодаря щедрости нашего руководства, мы обили наш балок драпировочным материалом, из местного промтоварного сельпо. И наш балок с белоснежными занавесками на окошках, постепенно начал приобретать дизайн номера люкс, в гостинице областного масштаба. Потом мы приступили к установке станции. И здесь меня ждал неожиданный приятный сюрприз. В партии, меня ждала новенькая, одна из первых, выпущенных в стране – сейсмостанция ПСС-24п или переносная сейсмическая станция, 24-х канальная, а прообразом этой станции, конечно, была моя шведка, с которой я начинал  операторскую карьеру, в Хантах.

В комплект ПСС-ки, входили две железные рамы, на которые крепились усилители. Мы их установили сверху, на одну из нижних нар, которая располагалась напротив входной двери. Между этим стойками, мы укрепили КИП или контрольно измерительную панель. Но всё это напрашивалось само собой. А вот что мы сообразили от себя, так это укрепить осциллограф станции – самый нежный блок ПСС-ки, на подвесных ремнях к верхним нарам. Это было революционное решение. Мы защитили осциллограф от всех механических сотрясений, а себя от всех будущих, нервных потрясений. В непосредственной близости от правой стойки усилителей, мы поставили проявительскую с тремя бачками: бачок для проявления, бачок для промывки и бачок с фиксажем. Это всё было хозяйство нашей проявительницы, с ролью которой у нас отлично справлялась Флёра Абдурахманова. Дальше, за проявительской в углу балка, у нас стояла наша всеобщая любимица: советская чугунная буржуйка, творение бурных, НЭПовских времен. Под нарами, на которых возвышались стойки усилителей, находились основной комплект аккумуляторов, подсоединённых к станции. Другой комплект аккумуляторов, для освещения и прочих нужд, находился под рабочим столом, на противоположной стороне балка. В балке на верхних нарах было два спальных места. Одно – для меня, другое – для моего помощника.




Не напрягайся и не траться.




И вот я уже шагаю в посёлок, который расположен в 2-х км от аэропорта. Справа, остаётся унылый ряд полуразрушенных и заброшенных построек, а слева, тянется лента Таза, с причаленными к берегу или к импровизированным причалам, большими и малыми судами. Изредка, навстречу попадаются местные жители. Сверху сыпется какая-то пороша. Что не говори, а на дворе уже август и зима стучит в окно. Все одеты по – зимнему, в полушубках. Я постепенно поднимаюсь на первую, надпойменную террасу. Таз остаётся внизу, а вместо него, слева от меня на пригорке, возникает деревянное здание поселковой больницы, с белыми занавесочками в окнах, и с 5-тью местами. Здесь, в поселке не принято болеть и, как правило, здесь не рожают и не умирают,  Желающие сделать это, предпочитают лететь на Большую Землю. Особенно, это касается тех, кто собирается покинуть здешний заполярный бренный мир. По крайней мере, там не надо напрягаться и тратиться на взрывников, чтобы приготовить себе смертное ложе.




В объятиях Аннушки




Отряд возвращается в Салехард и партия начинает грузиться на лихтер, для отправки в Тазовск. А я опять в объятиях своей любимой Аннушки. Мы летим вместе в заполярный посёлок Тазовск. Пахнет приторно – сладким, авиационным бензином. Я непрерывно ёрзаю на своём откидном металлическом, жестком месте и гляжу в окно иллюминатора. Я спешу в Тазовск, чтобы сесть там, на куда более неудобное и жесткое место – место оператора, первой в стране, Заполярной сейсмической партии. Я непрерывно смотрю в иллюминатор Аннушки, на проплывающие под нами озёра, озерца, болота, окаймлённые чахлыми сосенками и кустарником и против воли ловлю себя на мысли.” А что, если у нашей Аннушки отвалится ее единственный пропеллер? А что мы тогда будем делать и кто нас спасёт?”. Но что это!? Не стало слышно шума мотора и шелеста пропеллера. Что!? Неужели, у нашей Аннушки уже отвалился её единственный пропеллер и мы падаем вниз!? Куда!? Нет! Слава Богу, пропеллер на своём месте! Слава Богу, мы продолжаем лететь, и кажется, всё в порядке!.. Это просто наша Аннушка пошла на посадку. На нашей Аннушке – понтоны и мы плавно приводняемся на слегка волнительную акваторию Таза. Слышится мощный рокот 150-ти сильного БМП – речной Сибирской рабочей лошадки, отчаянной мечты всех речных организаций и служб Сибири. Второй пилот бесстрашно спускается на понтон нашей Аннушки цепляет её на фал, поданный ему с катера. Нас заводят в Т-образный причал, высаживают. Я сажусь на скамеечке у небольшого деревянного двухэтажного здания аэропорта, а рядом, на мачте болтается полосатая зебра-колбаса, помогающая пилотам определить направление ветра при посадке. Я сижу и жду появления автобуса “Тазовск – Аэропорт”. Но, к счастью,  вовремя узнаю, что автобус, который я жду, появится только в следующем тысячелетии.




25. Арктический фитнес.




Конечно, наш физический тонус у нас с Лёвушкой, был на первом месте и мы пользовались каждой возможностью, чтобы укрепить его. Каждое утром или днём, во время простоя, мы выскакивали обнажённые из балка, и зарывались по шею в ближайшие снежные сугробы, “до посинения” принимая снежные ванны. Потом, мы выскакивали из сугробов и до изнеможения бегали по целине, по тундре. Но вот однажды, кому-то из нас, в голову пришла шальная мысль: -“А почему бы нам не принять настоящие Арктические ванны, если не в Ледовитом океане, по, по крайней мере, в ближайших Арктических озёрах, которые всё время попадались на нашем пути, и из которых черпала воду наша отрядная водовозка.?”

В следующий раз, мы уже выехали на профиль с пешнёй, и когда на нашем пути появилось озеро, мы схватили пешню и побежали к нему долбить прорубь. Мы долбили эту прорубь три часа в поте лица, но прорубь промёрзла до дна и мы вернулись в балок не солоно хлебавши. Не повезло нам и со вторым озером, но вот на третьем озере, толщина льда оказалась порядка одного метра. Мы сразу приготовили прорубь для купанья и быстро вернулись в балок. Для начала решили, что я купаюсь один . Я сбрасываю все лишнее и остаюсь в валенках на босу ногу, брюках и полушубке. Снова прибегаем к проруби. Теперь я сбрасываю с себя всё и остаюсь “в чём Мать родила.” Сползаю в прорубь, но никакого стресса нет: в проруби… тепло. На воздухе – стандартные -40С, а здесь >0. Я вылезаю обратно и тут начинается самое интересное. Я тут же начинаю превращаться в ледышку, а мои конечности: руки и ноги, полностью отказываются мне повиноваться. Я кое-как натягиваю брюки, засовываю ноги в валенки и накидываю полушубок. Когда я добрался до балка, то с трудом прошептал себе замёрзшими губами, что я – всё-таки, молодец. Но этот Заполярный экстрим у нас не привился, и мы продолжали принимать только свои снежные ванны.




23. Гигиена.





Вообще, работа и сама жизнь на Заполярном профиле, требовала от нас постоянного новаторства и изобретательства. Мы должны были все время что-то изобретать и придумывать. Конечно, тут были и велосипеды, но были и настоящие “know how”. И одним из них, несомненно, был наш Заполярный мобильник, который мы сделали под нашу станционную диву с белыми воротничками, Флёру. Дело в том, что Заполярная тундра с её бесконечной обозреваемостью, ветром и температурой, вносила соответствующие коррективы и в проблемы нашей личной гигиены. Эти проблемы сразу обнажались, когда мы задерживались на каком-либо пикете и балки сразу приобретали такой неприглядный вид, о котором даже неприлично говорить. Нам мужикам, конечно, со всем этим, особых проблем не было. Мы могли открыть свои краники, в самых неподходящих для этого условиях, а могли сделать это, вопреки всем житейским рекомендациям даже против ветра. Но вот с нашими девушками здесь дело обстояло хуже. И уж совсем худо с этим обстояло дело у нашей станционной дивы Флёры, поскольку она обычно была привязана к станции и не могла удаляться от неё. Мы напряглись и решили эту жгучую проблему достаточно быстро и после жарких споров остановились на параллелепипеде, образованном из четырёх направляющих, с заострёнными с одной стороны концами, обшитым плотной брезентовой тканью и с одной откидной брезентовой дверцей на косяках, для входа. Такой брезентовый параллелепипед, прочно втыкался в снег и служил надёжной защитой от яростного Заполярного ветра и излишне любознательных глаз. И это была, без сомнения, первая в истории человечества, модель мобильного экотуалета.

Это была простая конструкция, но ведь всё гениальное – всегда просто! Наша конструкция была легка и компактна. Она легко переносилась под мышкой и хранилась у нас во внешних, грузовых ящиках балка. Флёра чуть с ума не сошла от радости, когда заполучила наш подарок. А мы с Лёвой, потеряв все нормы приличия, прильнули к окошко нашего балка и наблюдали за Флёрой, когда она в первый раз с нашим творением под мышкой, гордо отправилась на своё действие и успокоились только тогда, когда она возвратилась с довольной физиономией.




22. Босиком по тундре.





В производственной суете и напряжении, незаметно подкрался Новый, 1960-ый год. В декабре, мы немного прибавили и довели свою производительность до 30 с лишним км. Мы продолжали стрелять по двухточечной системе: два пункта взрыва и приёмная линия посередине. При зарядах до 50 кг, нам удавалось получать материал удовлетворительного качества. Мы могли бы значительно увеличить свою производительность, если бы не было проблем с бурением и с погодой, вернее, с ветром и микросейсмами. В январе, мы продолжаем наращивать темпы работ и приближаемся к 50 км, но, главное сейчас, для нас, были уже не километры. Главное, теперь было то, что мы взяли след и  шли по следу. Наш мозговой центр: Зина с Аркадием, на одном из наших последнем, отстрелянном, широтном профиле, по опорным отражающим горизонтам, в мезо-кайнозойской толще, выделили структурный перегиб, с амплитудой порядка 50-60 метров. И у нас у всех ёкнуло в груди. А вдруг! А вдруг, мы вышли на структуру! А вдруг, мы подсекли вожделенную и желанную структуру! Больше мы ни о чём думать не могли. Нам, тотчас же, перекроили намеченную схему отстрела профилей, чтобы детализовать площадь в районе выявленного перегиба, и попытаться однозначно определить природу этого перегиба. Конечно, мы сразу же начали прикидывать все возможные варианты.

Структурный нос, на фоне общего спокойного регионального погружения, был самым простым и тривиальным вариантом. Периферийная часть какой-нибудь мега структуры – был следующий популярный вариант. Скоростная неоднородность, в поверхностной толще вечной мерзлоты, тоже имела право на существование. Но для нас желанным был только один вариант: положительная структура третьего порядка, с амплитудой, порядка 150 м. Именно с такими геологическими структурами, связано подавляющее большинство, открытых сегодня в мире, месторождений УВ. И нам нужна была такая структура. Будет ли это углеводородная структура или пустышка, могло ответить только последующее, глубокое бурение. Но сейчас нам нужна только одна структура – одна структура на нас, на всех и за ценой мы не постоим И мы были готовы бежать босиком по Заполярной тундре, чтобы найти эту структуру.




21. Локаут.




Ночным бдением, во время наших ночных работ занимался я сам, и Лёвушке не доверял. Только я сам, по колебаниям гальванометров осциллографа, мог оценить реальный уровень ветровых помех, и принять решение о начале работ. Но вот, кажется, ветер стих и можно начинать работать. Я расталкиваю храпящего Лёвушку. Он отправляется в балок трактористов, чтобы они заглушили трактора, которые тарахтят у них всю Заполярную зиму без остановки. Трактора могут быть спокойно заглушены, но не более чем на 30 минут, после чего их двигатели “прихватывает” и чтобы их завести опять, надо под ними разводить костёр. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов стоянку, на которую мы переехали ещё накануне днём, но не смогли отстрелять из-за поднявшегося ветра. . Взрывники, с заряженными скважинами, у меня на связи. Я начинаю готовиться к приёму сейсмограмм и выполняю свою простую, но строгую последовательность операций: * проверяю все 24 канала приёмной линии, * восстанавливаю в памяти количество бумаги, в магазинной кассете осциллографа, * включаю питание станции и пока она “входит” в режим, привычным движением пальца, запускаю двигатель отметчика времени. Колёсико моторчика начинает вращаться и издавать характерный звук, который я слышу до команды “Огонь”, * станция входит в режим и я проверяю напряжение аккумуляторов под нагрузкой, * включаю осциллограф и по уровню колебаний “зайчиков” гальванометров,  принимаю окончательное решение о регистрации сейсмограмм. * выключаю освещение балка.

Первые отечественные ПСС-24 ещё не обеспечивают надёжность подачи сейсмограмм в приемную кассету, и я принимаю сейсмограммы без приемной кассеты. * Даю команды первому ПВ – “ Приготовиться! Внимание! … Я предельно собран… Моя операторская судьба сейчас в моих руках… Я должен принять сейсмограмму без сбоя, а иначе… А иначе, здесь тотчас появятся наши “крутые” буровики и сделают то, что не смогла сделать Заполярная стихия : разнесут наш балок вместе с нами в щепки. * Огонь! Потом я принимаю второй взрыв. И вот уже слышны отрывистые хлопки тракторных пускачей, сменяющееся привычным, равномерным тарахтеньем их мощных тракторных дизелей, а их многочисленные, мощные прожектора, сразу превращают Заполярную ночь в день. И вот уже наша станционная дива,Флёра в своей обычной униформе: в фартучке и с белоснежными манжетами на руках и воротничками вокруг шеи, кладет мне на стол сначала одну, а потом и вторую сейсмограмму.

Я просматриваю сейсмограммы и даю команду “Переезд!”, а визит наших “крутых” буровиков пока откладывается. Иду поднимать на ноги, мою девичью сеймобригаду, и на это обычно уходит до 30 минут. Девушки в сеймобригаде все разные, из разных уголков нашего необъятного Советского Союза, но у них у всех общая, безжалостная девичья судьба: их обманом и хитростью с материка, в Заполярную трущобу, в Тазовский рыбокомбинат, заманили аферисты вербовщики. А зимой, к тому же, заработки в рыбокомбинате падают до нуля и вот сейчас они работают у меня в отряде. Но проходит 30-40 минут, а я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девушек. Мои девушки обычно затихали и залезали в свои спальники только после полуночи и не в моих силах было изменить этот распорядок. На моих часах 3 часа ночи и девушки сейчас, конечно, милуются во сне со своими сужеными, но нужно вылезать из теплого уютного мехового спальника и выходить в сумасшедшую -40 градусную или ниже ночь, с пронизывающим Заполярным ветром, сначала по пояс в сугробах разгрести заметённую, приемную линию и собрать 24*7 сейсмоприёмников, потом сейсмокосу смотать на сани, переехать на следующую стоянку, снова размотать её, поглубже зарыть в снег сейсмоприёмники, правильно их подсоединить и только после этой неподъёмной, недевичьей 3+ часовой работы, можно отправиться согреться в свой балок, который к этому времени будет их ждать на новой стоянке, снова залезть в свой теплый спальник и продолжить своё рандеву с любимым .

Проходит час, но девушек – нет!  Наконец, приходит Флёра и Василий Губарев, старший сейсмобригады и потупившись объявляют: ”Девочки не хотят выходить. “Что?!” Не понял я. “Это что! Бунт! Бунт на корабле?! Они что? Взяли пример с меня?! Но я – не Волков и от сейсмокосы их отлучать не буду! И дам им досмотреть их ночные рандеву с любимыми. Идём, Лёвушка! Не будем мешать девушкам! Пусть помилуются хотя бы во сне! “. Мы с Лёвушкой и с Василием втроём сматываем приёмную линию, переезжаем и снова разматываем её на новой стоянке. Но уже разыгрывается позёмка, и надо теперь ждать, пока она снова укроет надёжным саваном нашу приемную линию и не сведёт к минимуму ветровые помехи. Но это будет уже днем. У меня на станции постепенно собираются наша отоспавшиеся девушки, с напряженными выражениями на лицах. А мы с Лёвушкой, как ни в чём, начинаем обычный утренний взаимный обмен любезностями и вот уже на лицах девушек начинают появляться улыбки. Конфликт – исчерпан. Наша дружба продолжается. В Заполярье ссоры – противопоказаны. Я любил и берёг своих девочек и прощал им их маленькие капризы. А они, может  тоже любили меня. Мне всегда было больно и стыдно перед ними… Было больно и стыдно смотреть на них. Когда они в глухую ночь, посреди бескрайней Заполярной тундры, барахтаются и ползают в снегу на своих девичьих животиках и сматывают, и разматывают свою приёмную линию с сейсмоприемниками. Мне было стыдно за себя, за нас мужиков… Перед этими божественными созданиями, облечёнными великой миссией – продолжать жизнь на планете. А я… И я бормотал себе под нос что-то вроде французского ”Se lya vi “ и прятался от них в балке.




20. “Настоящий Ташкент…”.





Основным инструментом, позволявшим нам выживать и выполнять сейсмические работы, в запредельных полярных условиях, были наши бесценные, чугунные “буржуйки”, горевшие почти круглые сутки в каждом балке, и обеспечивавшие  комфортную температуру, независимо от наружной. “Буржуйки”.топились каменным углём, запасы которого хранились в угольных ящика,х позади каждого балка, и по мере надобности, пополнялись с базы. Нашей кают-компанией на профиле, во время непогоды и простоя, был балок сейсмобригады. Интерьер этого балка, с его белыми занавесками, девичьими покрывалами на нарах, тщательно вымытый пол, наконец, сами молодые и улыбающиеся девушки, создавали в балке непередаваемое ощущение уюта и комфорта, которое располагало к дружескому общению, к спорам или к шуткам, какое бы пришествие или “конец света” не наступали в это время за пределами балка.

“Буржуйка,” с её красными языками пламени, пляшущими над раскалёнными углями, которые были видны, когда открывалась дверца, чтобы подбросить туда очередную порцию угля, поддерживала в балке ровную комфортную температуру. И каждый, вновь входящий, когда открывал дверь, входил в балок, в облаке сорокаградусного морозного воздух , обязательно делал шаг к буржуйке, и этак про…тяжно …с рас-ста-нов-кой и с ухмылкой говорил; – “Ну, у Вас тут, настоящий Ташкент!” Все тут же поворачивались к нему, начинали улыбаться и каждый, в этот момент, вольно или невольно, на мгновение, оказывался на  далёкой, сказочной земле, под ярким ослепительным южным солнцем, в её садах с золотистыми персиками, жёлтыми абрикосами, душистыми яблоками и гроздьями янтарного винограда на длинных лозах. И никто, в этот момент, не мог себе даже вообразить, что их начальник отряда, Марлен Шарафутдинов, сидящий рядом с ними в балке, и есть живой посланник  далёкой, обетованной земли в суровой Заполярной тундре.

Другим предназначением наших “буржуек,” было приготовление  пищи. Раскалённые “буржуйки,” не уступали обычным электрическим плитам. По минимуму, на них кипятили чай и разогревали тушёнку, а по максимуму, готовили супы из оленины или уху из Тазовской рыбы. Страна не очень позаботилась о наших тракторах и буровых станках, но что касается продуктов, то её трудно было упрекнуть. На складе партии, всегда была тушёнка, под всемирным брендом “Великая Китайская Стена”, всевозможные рыбные консервы, масло, колбаса, мороженая оленина и рыба, а что, касается, сгущёнки, печенья, галет, конфет и шоколада, то тут и говорить нечего : “ешь – не хочу.” Да иначе и не могло быть! Работа на арктическом воздухе вызывала здоровый аппетит, который нужно было удовлетворять.

Но эти же “буржуйки,” таили в себе смертельную опасность и были моей постоянной головной болью. Опасность  была связана скорее не с самими буржуйками, а с человеческой природой, нарушающей пожарную и прочую безопасность, при первой возможности. Стандартный печальный сценарии с “буржуйками” был прост. Истопник, не желающий обременять себя хлопотами по растопке “буржуйки,” прыскает в неё солярку из банки. Вырвавшийся  из “буржуйки” огонь, воспламеняет у него в руках банку с соляркой, банка падает на пол и солярка разливается по полу, а балок загорается, как порох. Если это происходит ночью, то балок горит вместе с его обитателями, так не успевшими проснуться. Такие или подобные сценарии, в Зап. Сиб. сейсмических партиях,разыгрывались почти каждый год. И при посещении любого балка я сразу бросал взгляд на “буржуйку.” Не виднеется ли около неё, предательская банка из-под сгущёнки?




13. ЗАГС.





Праздники прошли и партия  готовиться к началу полевых работ. Волков с Краевым решили начать с поймы. Начать с поймы было заманчиво: нет проблем с бурением, нет проблем и с материалом. К тому же, в пойме нет такого сумасшедшего северного ветра и сумасшедшего фона сейсмических ветровых помех. И партия могла сразу начать получать желанные проектные км, но с геологической точки зрения, это была бы просто “туфта”. Согласно проекту, нам нужно было найти и передать под глубокое бурение локальную структуру, которая могла содержать УВ, но профиля, отработанные в пойме, повисли в воздухе. Мы бы не смогли  точно передать корреляцию опорных сейсмических волн, с поймы на нашу основную проектную площадь, которая располагалась в тундре на 80 м выше поймы, и это были  пустые км. Поэтому, для меня, о км в пойме, не могло быть речи. Но Волков прекрасно знал, что экспедиция, не меньше его заинтересована сообщить в Тюмень о начале работ и выполненных сейсмических км, а там, не будут вникать – висячие это или нет км, решают они геологическую задачу или нет. Всем нужны были км для сводок и все готовы были обманывать и себя, и друг друга. Я было попробовал возражать. Но это было бесполезно. Здесь я был бессилен.

Итак: пойма. Я держу в голове план будущих работ. Сумасшедший спуск всего полевого отряда на пойму с тем, чтобы через некоторое время, опять подниматься наверх. Буераки, овраги и кустарник. Холод. Ветер. Конечно, нет проблем с бурением, потому что здесь нет вечной мерзлоты. Но это были бы пустые км. Всё это, была бы пустая трата сил, нервов моих и моего отряда. И всё это не приближало меня ни на шаг к моей цели. Мне нужны только км, отдающие запахом УВ. Мне нужны только км, которые могли превратиться в реальные углеводороды. Я спал и видел, как я приезжаю в Москву к своей балерине, обнимаю свою девочку и показываю свежий номер номер “Правды,”с сообщением о том, что молодой геофизик Марлен Шарафутдинов, нашёл первое в стране, Заполярное месторождение газа и … веду её в ЗАГС.