28. Гончие.





Но мы снова возвращаемся в Тазовскую тундру, на зимние работы сезона 59-60, и продолжаем идти по следу, по следу первой Заполярной структуры. Нас уже ничто не могло остановить. Нам было всё равно. Нас нисколько не волновало, сколько на часах: 4 часа после полуночи или после полудня. Нас ничуть не волновало, сколько на термометре: выше -50С или ниже. Нас волновал только ветер. Только ветер, с которым мы, как ни старались, ничего не могли сделать. И у нас не было мобильности и динамичности в наших полевых работах.

Ветер! Заполярный ветер отравлял нам жизнь! Мы полностью зависели от него! Мы все время ждали. Мы, все время ждали от него милости. Сначала часами ждём, когда Заполярная позёмка, укроет плотным, снежным саваном нашу приемную линию. Потом ждём, когда, эта же поземка, хоть немного утихнет и позволит нашим сейсмоприёмникам, укрытым снежным саваном, зарегистрировать отражения. А потом, у нас ломаются бур-станки… А потом ломаются трактора. А потом опять всё с начала.

Все равно, мы отстреливаем до 50 км в месяц, но этого было мало. Ужасно мало, для детализации структуры, которую нужно было сдать под глубокое бурение. Ужасно мало, для того, чтобы безошибочно заложить на этой структуре глубокую скважину. Всё это, надо было сделать до конца нашего полевого сезона, который уже был не за горами, но структура не отдавалась нам . Она все время уползала. С нею было ясно только на Севере и на Западе. Там, нам удалось уверенно подсечь её периклиналь, т.е. смыкание её со слоями, уже за пределами самой структуры,  здесь её амплитуда достигала почти 80м.

Но на Юге и на Юго-востоке, она не давалась нам в руки. Она выполаживалась, не погружалась и ускользала из наших рук. Здесь нам удалось подсечь погружение не более сорока метров, а то и меньше, а дальше, она уходила за пределы отстрелянного планшета и было неясно, как она поведёт себя дальше. Либо, мы просто не достигли её вершины, после которой она, наконец, начнёт своё окончательное погружение и тогда, мы будем иметь дело, с самой крупной, замкнутой структурой, выделенной к этому времени в Зап. Сибири. Либо, она вдруг “отыграет” своё погружение и превратится в структурный выступ, какой-то мега-структуры. Конечно, последнее поведение нашей структуры представлялось уже маловероятно, но, в любом случае, в таком виде, мы не могли её передать под глубокое бурение, что было нашей конечной целью.




27. Греховное деяние.





После окончания летних, речных работ на Пуре, в ноябре 60-го, в самом начале нашего второго, зимнего сезона в Тазовске, с целью завершения детализации Тазовской структуры, меня отправляют в отпуск за три года, и я практически пропускаю этот зимний сезон, а с Лёвушкой мы уже не пересекаемся, и я ничего о нём не слышу. Но вот, на календаре конец сентября 61-го, и я со своей Тарко-Салинской с/п 61-62, заканчиваю отстрел, 220 километрового речного профиля, по несудоходной и мелководной Пурпе. Причем половина его – это был не речной, а скорее земноводный профиль, потому что он стрелялся по Пурпе, при глубине воды, порядка 0.5м. Это было связано с тем, что я решил воспользоваться выпавшим мне шансом, и, наконец, разрешить загадку, мучившую всех нас, Зап. Сиб. геологов и геофизиков: каким глубинным структурным и тектоническим элементам, соответствуют мощные, аэро-гравио-магнитные аномалии, повсеместно наблюдаемые на территории Зап. Сибири. Именно, одна такая мощная, гравио-магнитная “клякса”, проектировалась на самое верховье Пурпе.
И я рискнул! По весеннему половодью, загнал свой речной отряд в немыслимое верховье Пурпе, под этой аномалией и оттуда, наша самоходка “Пышма”, по ниспадающей весенней воде, полтора месяца, круглосуточно скреблась на брюхе, по дну Пурпе.

За своё старание и рвение, мы были вознаграждены: нам удалось подсечь почти 400 метровый антиклинальный перегиб, который получит название Пурпейского вала, с которым будет связан Губкинский нефтяной гигант и ряд других месторождений. Открытие такого тектонического элемента, с приуроченными к нему месторождениями, вместе с появлением через три года, но уже без меня, в непосредственной близости от него, Уренгойского газового гиганта, по сути дела, означало появление новой газо-нефтеносной провинции, на Севере Зап. Сибири.
Но всё это будет потом, а пока всё это – белое пятно, и посередине этого белого пятна, я сейчас предаюсь своему любимому хобби, беззаботно болтаясь на фале, за бортом нашей плоскодонки “Пышмы.”

Стояла поздняя осень. Мы находились на пару сотен км. ниже Полярного круга и здесь, по берегам Пурпе, стояла, окрашенная в желтые, оранжевые и зелёные цвета, смешанная тайга из сосен, лиственниц, елей, берёз и осин. Кругом виднелись рябины, увешанные полновесными гроздьями ослепительно красных ягод. Гнуса, комара и прочей нечисти, в тайге уже не было и она, так и манила нас, побродить в чащах, по её смешанному, ягодно-грибному ковру из морошки, голубики, брусники, малины, черники, белых грибов, подосиновиков, рыжиков, моховиков, и пр.

Но никому из нашего отряда, делать этого  уже не хотелось, после моей последней, нечаянной встречи, лицом к лицу,с тремя маленькими забавными медвежатами, в сопровождении их, совсем не забавной мамаши. Но я, всё равно, продолжал бесстрашно болтаться за бортом “Пышмы”, и был уверен, что после нашей мирной встречи, мамаша этих забавных медвежат, не станет преследовать меня. Вдруг слышу, непривычный на нашей несудоходной и Богом забытой Пурпе, хорошо знакомый мне, мощный рокот 150-тисильного катера, из серии “Ярославец”.

Через несколько минут, под борт нашей “Пышмы”, швартуется “Академик Губкин “, который на летних речных работах, был в партии Быховского. На наш борт сходит Аркадий! Мы обнимаемся, тепло приветствуем друг друга и Аркадий передаёт мне лаконичный приказ по ЯНКГРЭ:  “Откомандировать начальника Тарко-Салинской с/п 61-62 Шарафутдинова М.С: в пос. “Тазовск”,“ для завершения перебазировки Тазовской с/п, в пос. Тарко-Сале.”

У меня в отряде сейчас, за пультом станции, сидит Юра Павлов. Он, вместе со своей молодой женой, приехали ко мне в отряд, прямо со студенческой скамьи Пермского Гос. Университета ещё прошлым летом, и у меня в отряде уже второй речной сезон. С самого начала работ на Пурпе, я посадил его за станцию. Сначала, естественно, я подстраховывал его, но потом надобность в этом отпала и сейчас я спокойно могу его оставить для завершения летних, речных работ.

Мы с Аркадием уже на пути в Тазовск. Спокойно сидим в кубрике “Ярославца” и беседуем о том – о сём. Неожиданно, Аркадий спрашивает меня: -” А Кузнецова ты помнишь?” – “Конечно. А что? .”
Аркадий помолчал, а потом начал: -“Когда прошлой зимой, ты ушёл в отпуск, мы посадили его на твоё место, но у него дело не пошло, и он работу завалил. Мы были вынуждены его снять, и перевести в помощники. Он, похоже, это тяжело пережил и начал потихоньку попивать, дальше – больше, и, в конце концов, мы были вынуждены уволить его из партии, и он поселился у своей новой подруги, в рыбкооповской общаге. Приезжает жена. Застаёт его с подругой. Следует разрыв. В конце концов от него отворачивается и рыбкооповская подруга, а дальше следует суицид”.

В кубрике стало душно и я вышел на палубу “Ярославца”. Катер на полном форсаже своих 150-ти лошадиных сил, уже в сумерках, мчался на Север. Из под его носа, в обе стороны, вздымались и расходились к берегу два белоснежных буруна, а позади оставался широкий, белый, пенистый след. Встречный упругий ветер, бил мне в лицо и резал глаза. Деревья на берегу сливались в одну непрерывную тусклую ленту. На душе было паскудно и противно. Я знал, что причастен к тяжкому греховному деянию.




05. Неумелый поцелуй





Мы наращиваем темп. Гремят взрывы. Вверх летят столбы воды, грязи …и стаи птиц. Здесь все представители птичьей фауны. Низовье Оби с её протоками: земля обетованная, для гнездовья каждой птицы Восточного полушарии. В короткое Северное лето, пернатым здесь не протолкнуться. Это она снится им. Это о ней грезят они в своих сладких пернатых снах. Там – где-нибудь в камышах Нила Или – на вересковых озерах Танзании. Когда зимуют под палящим зимним африканским солнцем, и каждый день в своём птичьем уме скрупулезно подсчитывают количество дней, оставшихся до вылета к себе домой в родную Сибирь, на родные Обские протоки. И вот уже предполетные хлопоты. Вожак проводит последний предполетный инструктаж, и стая взмывает в яркое Африканское небо. Делает круг и ложится на курс. Впереди – Родина – Сибирь – Низовье Оби – протоки И птичья стая без устали мчится и ночью, и днем, и в дождь, и в непогоду тысячи и тысячи воздушных километров туда… Туда – где они впервые явились миру. Туда – где в первый раз неумело поцеловали свою первую пернатую подругу. Туда – где познали настоящую птичью любовь…