Новая волна




Я не торжествовал. Волков, был не тот противник, победа над которым могла меня тешить. Я хотел побеждать весь мир, а не Волкова. И у меня всё было рассчитано с самого начала, я не мог промахнуться. Буксировка балков на мягком буксире, являлась грубым нарушением техники безопасности, с которой в экспедиции и в ТГУ не любили шутить, а всё остальное, было только делом элементарной техники. Мало того, мне было по – человечески жалко Волкова. Но это была схватка не на жизнь, а на смерть и кто-то из нас должен был проиграть. Волков просился остаться в партии, хотя бы радистом. Но Краев его не оставил – и правильно сделал. Не хватало только оставить такую занозу, в нашей, ещё совсем не окрепшей, партии. Не знаю. Я бы может его и оставил бы, ведь для меня он, по прежнему, был Маэстро.

На следующий день, с какого-то балка, стоявшего на базе, сняли водилу и поставили нам. Сделай этот нехитрый шаг Волков до приезда Хамуева – кто знает, сколько ещё лет, рулил бы этот ветеран Советской сейсморазведки, Западно-Сибирскими с/п. Но нет. Похоже, любовь к сладкой ягоде, затмила последние остатки его былого разума и он вместе со своей ягодкой – радисткой Аней, покидает Тазовск. А мы! А мы устремляемся в будущее. Мы начинаем разведку будущего газового Клондайка страны. Никто и ничто теперь не стояли на нашем пути.

У нас были утильные трактора с фанерными дверцами. Наши буровые станки, через каждый час работы, выходили из строя. Но мы были молоды. Мы были полны несусветной энергии. И мы были готовы тащить волоком балки на себе, а скважины копать в мерзлоте лопатой. Через день, мы начали  полевые работы. Полевой отряд начал отстреливать первые километры профилей и медленно, медленно, но упорно, двигаться на Запад. А мы с Аркадием, под ослепительный свет юпитеров, вышли на авансцену Тазовской с/п и на авансцену ЯНКЭ. За каждым нашим движением и шагом теперь смотрели, по крайней мере, сотня внимательных и испытующих глаз, как в самой партии в Тазовске, так и в Салехарде, в экспедиции.. Мы понимали, да и все остальные тоже, что мы не просто молодые руководители. Мы олицетворяли собой новую волну геофизиков, шедшую на смену старому поколению спецов-практиков.



Новые эры сейсморазведки.




Я вхожу на борт самоходки – самоходной 20-ти тонной баржи “Пышма”, которая отныне, должна стать моим родным, плавучим домом, по крайней мере, на пару месяцев. Самоходка разделена металлической перегородкой на два отсека – передний и задний. Спускаюсь по свеже  сделанной деревянной лестнице, в передний отсек. В нос сразу ударяет бодрящий запах, свежевыстроганных пиломатериалов. Передний отсек был отведен для сейсмостанции и для ее обслуги, то есть для меня, для моего помощника и, может быть, ещё для кого-то. А вот и сама сейсмостанция: родная СС-26-51Д, с двумя большими стойками усилителей, с осциллографом и прочими атрибутами. Цифры и надписи напротив клювиков переключателей – фильтров ВЧ и НЧ, были почти стёрты. Похоже, у этой станции, позади тяжелая трудовая жизнь. А вот и мой помощник, молодой приятный парень, Юрий Ратовский. “Марлен – Юра.” Я приступаю к своим обязанностям оператора сейсмостанции или проще – оператора СС. По проекту, наша партия должна была начать полевые работы, с речного, рекогносцировочного профиля, в низовьях Оби: от Салехарда до Обской губы. Затем, партия, в середине июля, должна была перебазироваться в поселок Тазовское, в Тазовской губе, провести там речные работы по реке Таз и, уже по результатам этих работ, определить участок для зимних, площадных работ.

Это был, чертовски заманчивый проект. Но, каждому, мало-мальски знающему геофизику, с самого начала было ясно, что всё это утопия и авантюра, поскольку  проект требовал от нашей полуукомплектованной и полуоснащенной партии, решение комплекса сложных, организационных и методических задач, таких как:
*проведение речных сейсморазведочных работ, в низовьях Оби и в низовьях Таза;
* перебазировка партии и её оборудования из Салехарда в Тозовск с их маломощными причалами;
* разработка, впервые в мировой практике, методики возбуждения и регистрации сейсмических волн, в условиях вечной мерзлоты; *проведение сейсмических площадных работ, на Тазовской площади и выделение структур, перспективных на УВ, передачи их для глубокого бурения.

Идеологом и разработчиком проекта этих работ, был восходящая звезда тюменской геофизики, главный геофизик ЯНКГЭ, Бованенко В.Д, с обликом Шварцвенгера и с замашками московского денди и сноба, а в качестве исполнителя проекта, был подобран упомянутый уже тюменский Казанова – Волков В.И. И весь этот проект означал, что мы открываем новую эру Заполярной сейсморазведки в вечной мерзлоте, а в случае удачи, и новую эру Заполярных месторождений УВ. Но все это, я понял позже, а пока у меня болит голова только о том, как бы привести в чувство, доставшуюся мне для проведения этих работ, старенькую, 26-ти канальную сейсмическую станцию, конструкции Дроздова или проще говоря, СС-26-51Д.




32. Полвека спустя.




Самый удаленный объект нефтегазодобывающего управления общества «Газпром добыча Ямбург» – Тазовский участок добычи газа, который расположился в паре километров от п. Газ-Сале.

Его основная и единственная на сегодняшний день задача – добыча газа для нужд 10 тысяч жителей Тазовского района.
В трех километрах от основной базы, голубое топливо извлекается из недр Тазовского месторождения. Первое месторождение Крайнего Севера России, первенец Ямала, было открыто полвека назад. Именно это месторождение поддерживает жизнь двух населенных пунктов района, обеспечивая газоснабжение Тазовского и Газ-Сале.
Сегодня Тазовское месторождение – это один куст газовых скважин. Оцененные запасы углеводородов здесь, насчитывают 100 миллиардов кубических метров. Уникальность месторождения в том, что, кроме газа, здесь есть еще и нефть.

На Тазовском месторождении.

Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: “-Здесь присутствует достаточно огромная газовая шапка, снизу она подстилается нефтяной залежью. На данный момент разработка месторождения идет только в плане газоснабжения поселков. За тридцать с лишним лет, было отобрано, менее 2 % газовой шапки. Из-за особенностей строения месторождения, прежде чем добыть газ, нужно добыть нефть. Поэтому ближайшая перспектива: разработка нефтяной залежи данного месторождения.”
Сегодня, как говорит Сергей Дегтярев, существует план разработки нефтегазового месторождения Тазовское, расписанный на десятилетие вперед:
“Есть лицензионные соглашения, которые регламентируют нашу деятельность. В документе установлены сроки, этапы разработки. В этом году, мы должны утвердить технологическую схему опытно-промышленной разработки. Она будет реализовываться до 2015 года, затем, нужно будет разработать схему освоения месторождения, на полную мощность.”
В перспективе, по планам общества «Газпром Добыча Ямбург», здесь будет пробурено 300 нефтяных скважин. Работу на месторождении найдут две-три сотни специалистов разного профиля.
А пока, здесь трудится всего 20 человек. Этого вполне достаточно, чтобы обеспечивать бесперебойное снабжение газом, двух населенных пунктов.
Каждый сотрудник участка, как говорит начальник, квалифицированный специалист. Причем, в последнее время, коллектив помолодел.
Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
“В последнее время, появляется молодежь, причем, молодежь грамотная. На участке, 70% работников с высшим образованием. В нынешнее время, с применяемым оборудованием и технологиями, без образования не обойтись, опытным путем не угонишься. Надо учиться и учиться.”
Молодой сотрудник тазовского участка добычи газа, Виталий Саньков, работает слесарем по ремонту технологических установок. Он пришел в «Газпром» сразу после института.

Виталий Саньков
Виталий Саньков

Виталий Саньков, слесарь по ремонту технологических установок: “-Конечно, знания, которые получаешь в институте, пригождаются. Но это теория. Больше знаний дает практика и опыт.
Практический опыт бесценен, тем более, что в процесс постоянно вмешивается прогресс.”
Последние несколько лет, тазовский участок по добыче газа, живет в условиях модернизации.
Сергей Дегтярев: “-Начали свою работу с ремонта: отремонтировали шлейф от куста до сборного пункта, затем оборудование сборного пункта газа, трубопровод, клапаны, печи. Часть трубопровода заменили. На следующий год принялись за повышение надежности систем. Была проведена огромная работа, по повышению надежности энергоснабжения, которое теперь осуществляется по двум вводам. Поставили автоматическую дизельную, она сама запускается и обеспечивает электроснабжение.”
Газовое хозяйство – объект повышенной опасности. Поэтому безопасности производства – особое внимание. Сегодня, и на кусте газовых скважин, и на территории участка, установлены камеры видеонаблюдения.
В конце прошлого года, заработала система телемеханики, которая позволяет контролировать процесс добычи газа, не выходя из операторной.

Светлана Панченко
Светлана Панченко

Светлана Панченко, оператор по добыче нефти и газа:
-“Очень интересно наблюдать за скважиной с куста. Раньше, если что-то случилось, приходилось ездить до самой скважины, вызывать бригаду и смотреть, где и что произошло.”
Обновление коснулось и технологического цеха подготовки газа. Здесь, в небольшом помещении, происходит важный процесс снижения давления, со 100 килограммов на входе, до 12-ти на выходе.
До потребителя, газ доходит с еще более меньшим показателем: давление топлива, поступающего в квартиры, равно трем сотым килограмма.
Раньше, корректировать объемы подачи голубого топлива, приходилось вручную, сейчас, этим занимается техника.

Виктор Абрамчук
Виктор Абрамчук

Виктор Абрамчук, начальник тазовского участка добычи газа ООО «Газпром добыча Ямбург»:
-“Технологический цех подготовки газа. Основные задачи: две ступени редуцирования, понижение давления и подготовка газа к низкотемпературной сепарации. Установлены автоматические клапаны-регуляторы, которые успешно справляются с этой задачей, то есть, ручное управление давлением уже не требуется.”
Сегодня на Тазовском участке настала очередь для улучшения условий труда.

Сергей Дегтярев
Сергей Дегтярев

На территории базы возводится здание под бытовые нужды работников.
Сергей Дегтярев, заместитель начальника НГДУ по производству ООО «Газпром добыча Ямбург»: -“Планируем провести работу по повышению качества подготовки газа. На данный момент, качество соответствует ГОСТу, но учитывая северные условия, нужен запас, чтобы даже при -60 градусах на улице, газоснабжение осуществлялось стабильно.”
У Тазовского месторождения, по предположениям Сергея Дегтярева, большое будущее. В конце 2012 года здесь в рамках опытно-промышленной разработки, взяли нефть на пробу.
Полученные в результате исследований данные, позволят оценить не только качество продукта, но и его возможные запасы. Пока, балансовые показатели Тазовского месторождения, оцениваются в 300 миллионов тонн нефти.
Правда, извлечь можно будет лишь десятую часть, потом придет очередь промышленного освоения газовых залежей.
Сергей Дегтярев: -“Будущее у месторождения большое, большое будущее у поселков. Будем базироваться в Газ-Сале. Но, я думаю, Тазовский тоже почувствует то развитие, ту мощь, которая здесь будет разворачиваться.”




18. Сюрреализм.





Мы двигались по профилю, прямому как стрела. Без преград. На нашем пути не было ни оврагов, ни рек и ни коварных топких болот. Снега было еще немного, и он лежал плотным твёрдым настом. Мы двигались в белой пустыни и  представляли странную картину. Это был сюрреализм чистейшей воды. Посреди необъятной и безжизненной белоснежной пустыни, полз в никуда, небольшой караван деревянных домиков. Солнце почти не появлялось, а если и появлялось, то болталось где то там, на линии или за линией горизонта. А горизонтом была белая бесконечность. Глазу было не за что зацепиться. Это было странное ощущение. Мы были реальны, пока мы были в балке. За пределами балка мы расплывались и мы терялись. Мы теряли самих себя. Мы не знали кто мы и где мы. Мы не знали где верх, где низ, где право – где лево, где вперед – где назад. Мы не думали о своём прошлом и не представляли своё будущее. Мы потеряли своё я. Вокруг всё было белым – бело. Вокруг была только белая белизна.
Перед нами лежал проектный прямоугольник Заполярной снежной пустыни, площадью порядка 20*15 км.

Мы должны были отстрелять эту проектную площадь. Мы должны были провести на ней сейсмические исследования. и проследить поведение основных опорных горизонтов на ней. Но мы решали не региональные задачи и само по себе повеление опорных горизонтов, нас не очень интересовало. Мы решали узкую практическую задачу. Мы были поисковиками. Мы искали геологические структуры, которые могли бы служить природными ловушками для УВ. В частности, мы должны были выяснить, имеются ли на этой площади, локальные положительные структуры третьего порядка и если таковые обнаружатся, то детализовать их и передать под глубокое бурение.

Но обнаружение локальной структуры начинается с обнаружения перегиба, который может указывать на наличие локальной структуры. Именно, с такой целью и был задуман проектный речной профиль по Тазу. Но мы его не сделать. И теперь перед моим полевым отрядом стояли две задачи: найти структурный перегиб и начать его детализовать. В ноябре мы с грехом пополам, отстреляли менее 20 км. Не было скважин. Не выдерживали вечной мерзлоты и ломались буровые станки. Всё было новым и непривычным для нас и для обычной не мерзлотной сейсморазведки. Но мы с Краевым были упорными парнями, верили в наше светлое будущее, изо всех сил старались его приблизить. А главное, что мы с полуслова понимали друг друга. И мы изо всех сил старались помочь друг другу. Я выжимал всё из себя…из людей… из техники…чтобы увеличить производительность отряда. А Краев делал это на базе. Он провел инвентаризацию всех работ на базе. Он прекратил все строительные работы на базе, строительных рабочих часть уволил, а остальных отправил в Салехард, в экспедицию. Теперь вся база работала только на полевой отряд, только на нас. “ Всё для Победы! Всё для профиля! “ – этот лозунг теперь незримо развевался на базе Тазовской с/п 59-60.




10. Водила.





Ратовский был уже здес в Тазовске. Он сосредоточенно готовит сейсмичесую косу к зимним работам. Мы обговорили с ним наши ближайшие планы и начали их реализовывать. Начали мы, прежде всего, с обустройства нашего балка-станции. Мы получили со склада положенные нам для станции двадцать с лишним оленьих шкур и поблагодарили Волкова и его зама – хлопотливого умницу Николая Георгиевича Калинина, за заботу о нашем комфорте. Кипа высушенных оленьих шкур, появившаяся у нас в балке сразу вызвало у нас у всех картину бесконечной, белоснежной равнины Заполярной тундры и стадо оленей с золотистыми рогами на головах, грациозно бегущих по ней. И вот теперь шкурами этих бедных, убиенных детей Заполярной тундры, мы должны были обить свой балок сейсмостанцию. “Но с другой стороны мы же не льём крокодиловы слёзы, когда засовываем себе в рот жирный кусок телятины или баранины.” И успокоив себя этими не хитрыми рассуждениями, мы начали обивку нашего балка полученными шкурами. Потом мы обили наш балок декоративным драпировочным материалом из местного промтоварного сельпо, и наш балок, с Флёриными белоснежными занавесками на окошке, постепенно приобрел дизайн номера люкс в гостинице областного масштаба. Конечно, наша чугунная буржуйка была бельмом в этом дизайне. Но ничего лучшего мы пока придумать не могли. Затем наступила очередь самой ответственной операции – установке станции.

Я забыл сказать, что в партии меня ждал неожиданный и приятный сюрприз. Меня ждала новенькая, одна из первых, выпущенных в стране – сейсмостанция ПСС-24п или 24-х канальная переносная сейсмическая станция. Прообразом этой станции, конечно, была моя старая знакомая “шведка”, с которой я уже вдоволь намучился ещё в Хантах. Два чемодана по 12 усилителей каждый, мы закрепили на железных рамах, которые входили в комплект станции, а сами рамы установили на участке нижних нар от окна до кабинки проявления, А самый нежный и хрупкий блок нашей ПСС-ки – осциллограф, мы подвесили на подвесных ремнях к верхним нарам над блоком контрольно-измерительной панели, и тем самым мы полностью защитили осциллограф от механических сотрясений, а себя от нервных потрясений. Нужно было подготовиться при проведении опытных работ к спуску с верхней террасы на пойму, по крутому склону с перепадом порядка 80-ти метров. Но теперь мы были уверены, что если даже наш балок при спуске сорвётся в штопор, наша ПСС-ка вместе с осциллографом останется на месте. Другое дело – “где останемся при этом мы сами?” В непосредственной близости от правой стойки усилителей мы соорудили проявительскую с бачками: для проявления, для промывки и для фиксажа. Это всё было хозяйство нашей проявительницы, станционной дивы, Флёры Абдурахмановой. Дальше, за проявительской в углу балка у нас стояла наша всеобщая любимица – советская чугунная буржуйка, творение бурных НЭПовских времен.

Под нарами, на которых стояли стойки усилителей у нас находился основной комплект аккумуляторов, подсоединённых к станции. Другой комплект аккумуляторов для освещения и прочих нужд находился на противоположной стороне балка под рабочим столом для просмотра зарегистрированных сейсмограмм. В балке на верхних нарах, было два спальных места. Одно – для меня, другое – для моего помощника. С обустройством балка и подготовке его к началу работ, мы вроде бы закончили, но оказалось, что нет! Оказалось, у нашего балка не было водил! Нашему балку просто до сих пор не поставили водил! У всех балков они были, а у нас – нет. Но балок без водил – это не балок. Потому что балок без водил – это все равно, что телега без оглоблей. Водила делаются из ~15’ буровых труб и крепятся они к полозьям саней, на которых стоит балок с помощью металлических пластин или щёк,. Так вот, этих то водил у нашего балка, как ни странно, не оказалось. Трудно сказать, чем это было вызвано. Кто-то их проморгал. Кто-то их не дополучил. Или кто-то их просто пропил. Сейчас это было уже не важно. Нам дозарезу нужны были водила. Я, естественно, задал этот вопрос Волкову на следующий же день после приезда. Он, как всегда, стоял окруженный кучкой недовольных рабочих. На этот раз это были строители, которых привёз из Салехарда возводить здесь, 4-х квартирный щитовой дом для нашей партии, и которые не получили здесь обещанное им в Салехарде. Я дождался, когда строители отцепились от него и задал ему свой вопрос. “Ладно, ладно. Я знаю. ” сказал он и на этом наш разговор закончился. Через пару дней я снова задал ему этот вопрос и снова получил тот же ответ. И вот уже сентябрь на исходе, а водил у нас как не было, так и нет.

Вообще решить эту проблему для меня плёвое дело. Нужно, только вот прямо здесь, из буровых труб, которые всё время валяются под ногами на каждом шагу и которые исчезают только перед приездом крупного начальства, а потом появляются опять на своих рабочих местах, подобрать 15’ буровую трубу. Нарезать её на два 2.7 метровых отрезка. Потом пойти в поселковое сельпо за 96-ти градусным ресурсом. Потом, с этим ресурсом в одной руке и кусками труб в другой, отправиться в кузнечный цех Рыбкомбината. Там, без лишних слов, отдать этот ресурс в рабочие руки, которые тут же сплющат концы этих труб и проварят в них отверстия. Затем соединят два конца этих труб, проденут в них серьгу, заварят её и возвратят мне уже готовые водила. После этого мне остаётся только возвратиться к себе на базу, где стоит наш балок-сейсмостанция, в ожидании долгожданных водил. И на всё- про всё это, мне потребовалось бы полрабочего дня. Но всё это мне делать не положено. Всё это, было положено сделать, либо начальнику партии, либо его заместителю, либо механику. Но никто из них не пошевелил пальцем, чтобы сделать это. Октябрь уж наступил, на материке “уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей”, а Тазовская тундра уже вовсю полностью покрывается снежным покровом. Мы с Юрой уже полностью готовы к началу зимних полевых работ : сняты все положенные стандартные аппаратурные ленты, готова зимняя сейсмическая коса, отстреляна важная идентичность каналов и отбракованы сейсмоприемники, половина которых после летних речных работ пришла в негодность. Новая сейсмическая аппаратура не вызвала у нас никаких вопросов.

И наступило ответственное время опытных работ и решение одной из главных задач проекта:  разработки методики сейсморазведки, в вечной мерзлоте. А нашей сладкой парочки – Краевых всё ещё нет. Конечно, я не очень тяготился их отсутствием. Мне прежде всего нужны были союзники в моём противостоянии с Волковым. Ну и вообще, известно, что “одна голова – хорошо, а две – лучше!” Это были родственные мне души, с которыми я мог обсуждать не только партийные проблемы, но и простые человеческие проблемы. Но их всё нет. И было ясно, что они не очень спешат сюда, предпочитают бить баклуши в Салехарде или в Тюмени и вешать всем лапшу, что они обрабатывают несчастные 114 км. наших летних профилей или собирают несуществующий материал по Тазовску. Водил – по-прежнему нет. И я перестал дёргаться по этому поводу. Вообще, за время работы с Волковым у меня выработалась своеобразная тактика поведения, которая сводилась к примитивному фразеологизму – “дают – бери, не дают – не проси!” Такая тактика охраняла меня от лишних нервных перегрузок во взаимоотношениях с Владимиром Ивановичем и берегла мою энергию для непосредственной работы.

Конечно, я не смирился с этим и не собирался начать полевой сезон на мягком буксире, как заявил мне Волков. Об этом не могло быть и речи. Проводить полевые работы с балком сейсмостанции на мягком буксире, было бы просто безрассудством. Балок был бы неуправляемым, а от бесчисленных жестких рывков, при передвижении его по профилю, в конце концов, полетели бы гальванометры осциллографа и мы встали бы. При этом Волкову было достаточно сказать пару слов механику или заму, чтобы нам переставили водила с любого другого балка. В конце концов, я понял, что дело здесь гораздо серьёзнее. Что дело идет к противостоянию. . Стало ясно, что Волков решил сломить меня и подмять меня под себя и мне нужно готовиться к схватке не на жизнь, а на смерть.

При обычном раскладе вступать мне в открытую конфронтацию с Волковым и объявлять ему из-за водил демарш было бы самоубийством. Меня бы никто не поддержал. Краевы оставили свою кроху-дочку в далёком Свердловске и рванули сюда на Север, конечно, не для того, чтобы сражаться здесь на баррикадах за Марлена. Молодой экспедиции тоже совсем не к чему разборки в Заполярной партии, накануне начала принципиальных и ответственных полевых работ. Проще, без лишнего шума сменить настырного молодого оператора, на более податливого и послушного. Я мог одолеть Волкова только тактически, если он допустит грубый промах, а я должен был помочь ему его совершить. Я разработал тактику и начал готовить Волкову западню, в которую он должен был залезть.

Уже середина октября. В Тазовске рктическая зима уже готовится вступить в свои неоспоримые и жестокие права. По ночам над нашим головами развёртывались потрясающие воображение, сказочная феерии полярных сияний, из фиолетовых, оранжевых, голубых, коричневых и прочих красок и я, наконец, воочию познал это диво природы. На базе партии кипела напряжённая работа. С хмурых, полярных небес, время от времени, сыпала крупа, а работ и забот у партии, ещё было выше крыши. Прежде всего нужно было закончить строительные работы, связанные с нашими 4-мя 4-х квартирными щитовыми домами. Нужно было спешить, и до начала снегопада, хотя бы прикрыть их крышами. Одновременно, нужно было закончить оборудование и подготовку балков, к выезду в тундру, на полевые работу.

Царила немыслимая суета и суматоха. Кругом валялись буровые трубы, доски, брёвна, возвышались кучи строительного и бытового мусора. Пахло дерьмом – собачьим и человеческим. Барабанные перепонки не выдерживали мата, стоявшего сплошной стеной в воздухе. Под ногами вертелись местные одичавшие лайки-альбиносы, выпрашивавшие у всех что-нибудь себе на пропитание. Они попадали под ноги озлобленных строительных рабочих, которые пинали их ногами, а заодно проклинали Волкова и свою собачью жизнь Тут же непрерывно лязгали своими гусеницами наши железные кони, которые, за исключением двух новеньких С-100, скорее напоминали клячей, сбежавших с живодёрни. Их непрерывно разбирали и собирали, в отчаянных попытках реанимировать и вернуть к жизни, к началу полевых работ, которые приближались с катастрофической быстротой.

На задворках базы визжали и надрывались наши буровые станки, которые уже больше месяца испытывали своё и наше терпение, и отчаянно пытались одолеть местную мерзлоту и проникнуть в глубь земли, с помощью новейшей технологии, основанной на продувке скважин воздухом. Но дальше 3-х метров у них дело не шло, после этого они ломались и вставали в ожидании зап. частей из местного Рыбкомбината или из Салехарда. А посреди этого вселенского хаоса стоял невозмутимый Волков. К нему непрерывно кто-то подходил и отходил. Подходили в надежде как-то разрешить свою ситуацию, а потом отходили от него, осыпая его потоком брани. Но по большому счёту, Волков здесь был не причем. Каждый из нас, на его месте оказался бы точно в такой же ситуации.

Партия упустила своё время. Партия растратила своё драгоценное время, отпущенное ей для подготовке к первым отечественным, сейсмическим работам в Арктике, на суетливые и абсолютно бесполезные, сейсмические зондирования, на Обских протоках. Проектный Тазовский речной профиль отпал само собой. А наши зондирования на Обских протоках, были просто “отмазкой”, необходимой команде проектировщиков, во главе с Вадимом Бованенко, а заодно и самой ЯНКГРЭ, для отмывания Заполярных денег. Начальной тактикой моего противостояния с Волковым, стала тактика демонстрации ему моей лояльности. И я показал ему , что я смирился с мягкими водилами на нашем балке. Наши отношения наладились и мы могли обсуждать что угодно, но только не водила на нашем балке. Своими дальнейшими действиями, я продолжал убеждать его в моей полной лояльности.  К этому времени, для меня настали самые ответственные дни. Согласно проекту мы начинали опытные работы и мне нужно было получить первые отражения в неведомых сейсмогеологических условиях. Мы начали с пикетов на пойме Таза, поскольку всегда считалось, что пойма в Зап. Сибири обладает самыми благоприятными сейсмогеологическими условиями. Эти пикеты располагались как раз под базой партии и чтобы достичь их, нам нужно было спуститься на 70-80 метров по крутому склону надпойменной террасы, но в соответствии с выбранной тактикой, я беспрекословно согласился выполнить их на мягком буксире. Это оказалось серьёзным испытанием для нашего балка, для нашей станции и для нас самих. Мы начали спуск по склону на пойму, выбирая самые пологие участки. И вот на одном из таких участков, когда наш трактор спускался по дуге наискосок по склону, наш балок пошёл юзом вниз по склону, не обращая никакого внимания на движение нашего трактора. Мы, все сидящие в балке замерли, ожидая наихудшего. Балок набирал скорость и мы, как только балок выбрал бы весь свободный трос, должны были либо перевернуться, либо, в лучшем случае, упасть на бок. К счастью, в самый последний момент, наш балок левым полозом саней зацепился за правую гусеницу трактора и остановился.

Мы отстреляли в пойме несколько пикетов. Как мы и ожидали, сейсмогеологические условия здесь оказались благоприятные. Мерзлоты здесь не было и к нашей великой радости, нам без особых проблем с бурением и с помощью небольших зарядов, удалось зарегистрировать качественные проектные, целевые отражения. Но это была пойма, а наши проектные профиля располагались на надпойменной террасе в тундре, в совсем других условиях вечной мерзлоты. Я продолжаю демонстрировать свою лояльность Волкову и через пару дней выезжаю на мягком тросе, на опытные работы в двух километрах от посёлка, на надпойменной террасе в тундре, а это означаетё, что наше противостояние вступает в решающую фазу…

Опытные работы в тундре, сразу прояснили ситуацию и подсказали нам предварительную технологию наших зимних, проектных работ в тундре, но главный итог этих опытных работ был в том, что “худо или бедно ” мы здесь, также смогли получить отражения, которые  зарегистрировали в пойме, хотя и худшего качества и с неизмеримо большими трудностями. При проведении этих работ, мы сразу высветили основные проблемы Заполярной сейсморазведки.

Во-первых, постоянный ветер в тундре, вызывал интенсивные ветровые помеха, которые снижали качество регистрируемых сейсмограмм или вообще исключали возможность их приёма. Чтобы противостоять этим помехам, мы погружали приёмную линию, как можно глубже в снежный покров тундры и дожидались, когда её надёжно заметёт поземка, а затем, уже ночью, дожидались момента, когда ветер успокоится, и принимали взрыв.
Во-вторых, вечная мерзлота в верхней части разреза значительно ухудшало условия возбуждения и приёма и вызывало увеличение тротилового заряда не менее чем в 10 раз. Так, если в пойме нам удалось получить отражения при величине зарядов до 5 кг., то здесь, заряды достигли сумасшедшей величины – 50 кг. А это серьёзно усложняло технологию наших полевых наблюдений. Такая величина заряда сразу разрушала скважину и исключала возможность её использования для повторного взрыва, не говоря уже о том, что приготовить и погрузить его в скважину на заданную глубину. Это требовало серьёзных напряжений от взрывников, а его подрыв, не много не мало, означал взрыв бомбы среднего калибра.

Выданные мне рекомендации, от экспедиционных и других сейсморазведочных авторитетов, об укупорке скважин снегом, для подавления поверхностных и звуковых волн-помех, в наших условиях при таких зарядах, выглядели просто смехотворными. Единственным решением здесь, могло быть только обычная заливка скважин водой. Но мы к этому были совершенно не готовы. Для этого, нам нужно было срочно изготовить водовозку, с автоматическим забором воды и подогревом. Кроме того раздобыть воду, в промерзающих насквозь Заполярных озерах, само по себе представляло непростую задачу.

В-третьих, для проведения опытных работ нам, прежде всего, нужны были скважины. И это оказалось для нас самой главной проблемой. За четверо суток круглосуточного бурения наши станки, в конце концов отказавшись от продувки воздухом, пробурили всего шесть 10-15 метровых скважин, а потом вышли из строя, и наш оптимизм, в отношении приближающихся зимних работ в тундре, упал до нуля. Конец октября. С аккорда в -40С, в свои права в Тазовск, вступает Полярная зима. Появляются Краевы. Щитовой дом, где выделена им квартира – не готов. Сама квартира – не готова тоже и в ней живут строители, и Краевы с головой погружаются в квартирные разборки, а до всего прочего им, естественно, дела нет.




04. Два сапога.





18 июня, а у нас за душой, нет ни единого отстрелянного речного километра. Партии грозит полный провал и всё идет к административной разборке в экспедиции. Но нам дают ещё последний шанс проявить себя и приготовили для нас речной профиль, в одной из проток Оби. Мы опять на том же пирсе. Наш энтузиазм на нуле, и мы без лишних слов заходим на наши плав-средства и, не ожидая ничего путного, отправляемся на приготовленный профиль. Начинаем стрелять. Первый взрыв, первая сейсмограмма и мы – в недоумении…. Сенсация или артефакт… Известно, что при проектировании сейсмических, всегда используют или иную геологическую модель, под которой понимается вся геолого-геофизическая информация, которая получена в данный момент о районе работ. К такой информации, относятся все предыдущие геофизические работы и, в первую очередь сейсмические работы, а также геофизические исследования или каротаж, выполненный в ближайшей опорной, глубокой скважине. Назначением сейсмического каротажа, в частности, является привязка, наблюдаемых сейсмических отражений к тем или другим, геологическим границам. Минимальной информацией, которой при этом должна обладать геологическая модель, являются сведения о глубине кристаллического фундамента в районе работ. Важность этой информации вызвано тем, что геологические структуры, в которых образуются или куда мигрируют углеводороды, связаны с мезозойской осадочной толщей, которая залегает на палеозоском кристаллическом фундаменте, в котором априори исключено наличие УВ.

Ближайшая глубокая скважина –Берёзовская опорная глубокая скважина, которая вскрыла кристаллический фундамент и из которой в 1953 году произошёл аварийный выброс газа, располагалась на расстоянии порядка 500 км, а площади, построенную на основе имеющейся информации.
Но модель, которую мы имели на руках, на основе данных в гео-фондах Тюмени и Салехарда, умещалась в короткой реплике : “ Глубина фундамента в районе Салехарда составляет ~ 700-1000м ”, а отражения, которое мы зарегистрировали на первых сейсмограммах, однозначно были связаны с отражающей границей, вблизи фундамента или с самим фундаментом на глубине, порядка 300 метров.
Краев, с апломбом бывшего комсомольского вожака, сразу же обвинил меня и мою старушку станцию, в регистрации аппаратурных фантомов. Но, в конце концов, мы разобрались. Станция и я были реабилитированы. А это было уже что-то новое в геологии Ямала и мы с Краевым сразу почувствовали свою значимость и воспрянули духом.
Разобравшись с палеозойским фундаментом, мы начинаем бороться с плоской волной-помехой, которую мы регистрируем в области первых вступлений, которая оказалась головной волной, от кровли палеозоя и которая настойчиво вылезала на всех наших сейсмограммах, начиная с трехсот метров. Никакие технические приемы в каналах приема и возбуждения, нам не помогали и было ясно, что нам нужны методические приемы: изменять методику наблюдений и переходить на сокращенный 250-ти метровый интервал наблюдений и одноточечную систему отстрела. Это означало отступление от проекта и необходимость согласования с экспедицией. Мы “на коленках” переписываем проект, в котором уже очень мало остаётся от его первоначального варианта. Запрашиваем экспедицию и ждем.

Стоит короткое Полярное лето. Над головой, почти в зените, 24 часа висит в знойном мареве солнце, и не располагает нас к суете, а наш излишний энтузиазм мы отдаём нашему полевому общепиту, расположенному на нашем плашкоуте, разделённом перегородками на отдельные каюты и превращённому в полевое общежитие.
Мы питаемся по высшему разряду. Рыба. Грибы. Тушенка с всемирным брендом “ Великая Китайская Стена,” соперничают за места в наших желудках. Мы наращиваем свои килограммы… но, к сожалению, не километры.
Мы продолжаем ждать сообщений из экспедиции. Волков учит Анечку премудростям радиодела и жизни, а Краев отдался своему новому хобби:  денно и нощно вялит, приобретённых на берегу, муксунов на капитанском мостике нашего многофункционального “Ак. Заварицкого”, который был в нашей партии и буксиром, и камералкой, и ещё бог знает чем. Муксуны на капитанском мостике истекают своим тягучим янтарным жиром и источают умопомрачительный аромат, способный кого угодно свести с ума. И Аркадий, не щадя живота, защищает их от алчных посягательств многочисленных любителей закусить свежей строганиной. Мы ждем – день- лва –три…

Прошло уже половина календарного времени проектных летних работ, а у нас с Гулькин нос отработанных км.. Ветра в протоке почти нет. Стоит идеальная погода для речных работ. Аркадий с Зиной с продолжают сушить муксуны. Волков продолжает настойчиво обхаживает Анечку. А мы продолжаем ждать решение экспедиции и изнываем от безделья и жары, а наши летние работы плавно переходят в уже надоевший и утомительный пикник на Обской протоке.
Я не выдерживаю первый. Я хорошо понимаю, что за этот пикник я буду отвечать первый. Об этом мне доходчиво объяснили ещё в Тюмени, когда назначали меня оператором. Я давлю на Краева, тот на Волкова и тот, в конце концов, сдаётся и сдаёт партию в наши руки.

Краев был не только бывший комсомольский функционер. Он был ещё умница от природы.. Мне нужно было ограждение от Волкова. И Краев был идеальный случай для этого. Я не мог и не хотел участвовать в партийных политических разборках. Я был и рабочим механизмом в партии, и должен был исполнять в ней роль метронома. И в этой, полуживой партии, я не должен был допускать ни больших, ни малых оплошностей Краев постепенно и умело изолировал Волкова от меня. Он стал буфером между мной и Волковым. Конечно, сказался его опыт работы на посту секретаря комсомольской организации Свердловского Горного. Он был типичным партийным функционером, но с незаурядным аналитическим умом. Он никогда не лез на рожон и всё тщательно просчитывал. Он просчитается только один раз и нелепо, но это, уже много лет позже…..
Мы идеально подходили друг для друга. Мы были близнецы и по возрасту, и по образованию, и по своим взглядам на жизнь. Мы понимали друг друга с полу слова. Мы были  – два сапога пара. Возможно, с той лишь только разницей, что Аркадий был политиком, наверное, с пелёнок, а я скорее – бойцом с того же возраста. Аркадий вступил в партию ещё в институте, в середине пятидесятых, Когда многим в стране уже стало ясно, что КПСС не несёт никаких светлых идеалов, а это просто партия власти и карьеристов. Но он держал нос по ветру и тотчас вернул партбилет в 90-х, когда партия потеряла власть. Он хотел делить с партией её дивиденды, но отнюдь не её проблемы.
Мы сокращаем взрывной интервал и переходим на одноточечную методику со взрывами в центре приемной линии и устремляемся вперёд…Партия сразу ожила. Все почувствовали вкус работы, значимость своих трудов и заодно и свою значимость. Ведь в каждом из нас, и в ИТР и в рабочих, несмотря на присущий нам изначальный материализм и алчность, всё-таки в глубине, лежало затаённое желание чувствовать себя первооткрывателем Ямальских недр. Но устремляться нам особенно было некуда. Эти Обские протоки могли свести с ума самого флегматичного оператора. Их коварство не знало предела. Они либо запирали себя от нас своими мелями сразу на входе, либо впускали нас, а затем сажали на мели и пытались удержать на них навечно. Каждая посадка на мель нашей самоходной баржи, где стояла наша станция, был для меня страшный стресс. Все наши последующие многочисленные попытки сняться с этой мели превращались для меня в кошмарный сон наяву. При каждой такой попытке коса приемной лини, оказывалась в страшной близости от кормы самоходки и в любой момент могла быть затянута под неё и намотана на винт. А это означало бы полное прекращение наших работ на неопределённый срок. Длина этих проток не превышала 5-7 км., и мы не могли на них разогнаться и добиться более или менее нормального темпа работ. К тому же их ширина была явно недостаточна для маневрирования в них с нашими громоздкими гидромониторами
Конечно, ещё сказывалось и ограниченность наших тягловых сил. У нас был только один буксирный катер – 150-ти сильный катер типа “Ярославец”, который был задействован для перестановки наших гидромониторов с пикета на пикет. Больше буксирных катеров в партии не было, и когда на нем отправлялись в Салехард за продуктами, работы просто прекращались на 2 и более дней. К тому же, речные волки этого катера время от времени вносили серьезный переполох в нашу и без того хлопотливую жизнь своими нестандартными действиями – как то – наматывали трос на винт этого единственного нашего буксира или придумывали что-нибудь ещё. Ну и наконец, банный день или массовый алкогольный пикник до посинения и одурения, явно не прибавлял нам количество отстрелянных речных километров и не способствовал выполнению нашего проектного задания, которое, даже страшно подумать, было рассчитано из средней производительности многолетних, укомплектованных и оснащенных Березовских партий, и с бурением не в мерзлоте, как, в основном, приходилось нам, а в обычных породах.




03. Заполярный блеф.





Я закинул свой рюкзак в экспедиционную общагу и направился в посёлок “Мостострой”, где на экспедиционном пирсе шла подготовка партии к началу полеых работ. Своё название, посёлок сохранил с тех незапамятных времён, когда здесь располагались проектировщики амбициозного строительства, 20-ти километрового моста через Обь. Но то ли прекратилось финансирование, то ли прекратилось поступление соответствующего контингента в лагерные бараки, который составлял здесь основную рабочую и тягловую силу, всех, сколь-нибудь значительных мероприятий, но проект засох, а всякие службы и хозяйство перешло под контроль экспедиции и прочих организаций.
На пирсе царило оживление. По обеим сторонам пирса были пришвартованы различные суда, а на самом пирсе в глаза сразу бросилась в глаза группа спорящих людей.
Я поднялся на пирс.“Ба – Краев! Тот самый, который молчал как рыба, когда меня на его глазах, раздевали на отчётном собрании в Хантах! Но, как он попал сюда? Я – понятно. Демарш! Амбиции! А он? Две недели в Хантах и уже переметнулся сюда. Ну, да ладно! И это здорово! Вдвоём – мы здесь горы свернём”. Я безумно рад. Ведь это – родная душа! Похоже, и он был рад. Мы тепло приветствуем друг друга.
Мы подошли к спорящей группе. Обсуждалась вечная проблема: невыполнение обещаний. Вот, начальник партии, Волков Владимир Владимирович. Невысокий, худощавый, славянский тип, лет 50+ с лысиной, с серыми бегающими глазами, с быстрой жестикулирующей речью.
Ещё в Хантах, я кое-что узнал о нем. Старый практик, звёзд с неба не хватает, известный коротковолновик и …и любитель “клубнички”.  “Интересная личность”,- подумал я ещё тогда.
Я представился Волкову, договорился продолжить нашу встречу и пошёл знакомиться со своим рабочим местом и сейсмобригадой.
Станция была установлена в трюме “Пышмы”: 20-ти тонной, 100-та сильной плоскодонной, самоходной баржи, с глубиной осадки 40-50 см и максимальной скоростью ~15 узлов. Длина баржи была ~25м, ширина ~5м. По проекту, баржа предназначалась для перевозки сыпучих грузов и имела два открытых трюма, разделённых перегородкой. Оба трюма были  переоборудованы для полевых работ и над ними уже были надстройки для защиты от непогоды.

По стремянке, из свежих выструганных досок, я спустился в передний трюм. В нос сразу ударил бодрящий запах свежих пиломатериалов. Стенки трюма были обшиты досками, а под ногами скрипел свежий деревянный пол. У правой стенки на поддоне, стояла до боли знакомая СС-26-51Д. Краска на ней местами облезла, а на клювиках усилителей и других блоков её уже не было и вовсе. Было ясно, что она в последний момент была извлечена из запасников геофизических мастерских, лабораторий Тюменского треста. За станцией виднелась кабинка для фото-обработки зарегистрированных сейсмограмм, далее виднелись пара спальных нар, по одной у каждой стенки, а по центру трюма, стоял длинный стол для просмотра полученных сейсмограмм. На полу, около станции, валялось несколько тестовых аппаратурных сейсмограмм, а за самой станцией сидел симпатичный, черноволосый парень в ковбойке, лет 20, рядом стояла девушка-проявительница. Я сразу понял, что юноша – это мой помощник, Юрий Ратовский. По штату мне ещё был положен радиотехник, но они обычно в партиях отсутствовали и их обязанности выполняли, либо сведущий помощник, либо сам оператор. Юноша и девушка вопрошающе устремились на меня.
“Марлен. – Юра.”Мы испытующе посмотрели друг на друга и улыбнулись. Выезд и начало речных сейсморазведочных работ в партии, зависел от готовности трёх её функциональных компонентов: естественно, от готовности флота, от буровой бригады и от готовности сейсмо-бригады, т.е. от станции и сейсмической приёмной линии, установленной на бонах.
За готовность сейсмостанции и готовность приёмной линии на бонах,  отвечал я. Но даже из простого взгляда на станцию было ясно, что станция совсем не первой свежести и, к тому же, спрашивать о каких-то зап. частях к станции было просто смешно. Не лучше обстояло дело и с приёмной линией. Её просто не существовало. Была только сплетённая из проводов сейсмическая коса, и непроверенные, и не загерметизированные для речных работ, сейсмоприёмники. В партии просто никто даже в глаза не видел речной сейсморазведки, но в проекте 1-ое июня, что означало дату начала летних речных полевых работ, а на календаре было уже 5 июня.
Я уже в Хантах, на своей “шкуре” хорошо прочувствовал, что значит быть крайним в сейсмических партиях в Сибири и не имел ни малейшего желания попробовать это ещё раз. Я тотчас отправил Юру в Салехардские аптеки за рыбьим жиром и в детские магазины за пластилином и объяснил ему, как готовить гидроизоляционную смесь для сейсмоприёмников, а сам сел за станцию.
Уже вечером, по дороге на свой ночлег в общежитие, я ещё раз вернулся к событиям дня. Из последовавшего общения с Волковым, ничего обнадёживающего для себя не прояснил. Холодный, не располагающий к взаимной симпатии разговор, и ничего конкретного о начале полевых работ – так, как будто их и нет. Но с другой стороны, я понимал, что во избежание провала партии ни Волков, ни я не будем раскачивать лодку, в которой мы сидим вдвоём. А что касается его пресловутой слабости к сладкой ягоде и к не формальным отношениям со своими сотрудницами? Так это, в сейсмических партиях на Севере дело обычное, и есть даже специальные грядки или штатные должности, на которых такие начальники выращивали себе сладкую ягоду. Это – места радистки, проявительницы и т.д. В таких случаях в народе просто говорят – “лишь бы человек был хорошим! ”.
Но через пару дней я понял, что наши будущие отношения с Волковым сейчас не главное. Оказалось, что партия на половину  не укомплектована. В сейсмопартиях на Севере, так уж повелось, что костяк партии, кочует вместе с начальником партии. Уходит начальник из экспедиции и с ним уходит или весь костяк партии, или его значительная часть. Волков же с собой не привел никого. Ну, а когда я ознакомился с проектом партии, то всё выглядело ещё печальнее. Оказалось, что наш проект – это блеф, а партия и мы сами – просто комикадзе. Проект нашей партии напоминал скорее комбинированный Заполярный экстрим тур по Ямалу. чем на проект стандартной с/п. и включал:
* речные туры по Оби;
* плавание по Обской и Тазовской губе на океанских лихтерах;
* речные туры по Заполярному Тазу;
* воздушные перелеты в Арктику на АН-2;
* тракторное полугодовое турне в балках по тундре;
* вояжи по тундре на нартах с оленями.

А на языке геологического задания это выглядело так:
* речные сейсморазведочные работы на Оби;
* перебазировка на лихтерах из Салехарда в Заполярный Тазовск;
* речные сейсморазведочные работы по заполярному Тазу;
* зимние площадные работы на Тазовской площади, с целью выделения геологической структуры, перспективной на УВ и передача её под глубокое бурение.
Но это было ещё не всё!
Простое техническое выполнение этого проекта, автоматически подразумевало прямо так, сходу, решение такой принципиальной задачи, которая стояла в этот момент перед отечественной и мировой геофизикой, как возбуждение и регистрация сейсмических колебаний, в вечной мерзлоте.
Ну, а решение принципиальной геологической задачи: разведки и открытия арктических месторождений УВ для страны, с её протяжённым арктическим побережьем и шельфом с прилегающей акваторией Ледовитого Океана, означало бы обеспечение её энергетическим потенциалом, на столетия вперед.
Они, авторы этого проекта, были не такими уж наивными простачками, как это пишет Краев в своих интернет-мемуарах, когда писали наш сумасшедший проект покорения Ямальских недр. Да и не под дулом Калашникова писали они его!
Мало того, идеологом и разработчиком нашего мегапроекта, был восходящая звезда отечественной геофизики, бывший центровой Московского нефтяного института имени Губкина, с обликом Шварцвенгера и с манерами московского денди, который, собственно говоря, и подсуетился, чтобы перетащить нас с Краевым сюда из Хантов.
Конечно, эта команда и не собирались сразу всерьёз покорить Ямальские недра. Пока они собирались покорять только заполярные финансовые потоки. И они разыгрывали заполярную фишку. Ту самую фишку, которая позволяла им, вместе со своими Тюменскими коллегами, в рамках этого заполярного проекта, протащить через финансовые институты страны заполярные деньги, которые должны были осесть, прежде всего, в ЯНКЭ и обеспечить ей безбедное существование, а их самих, по меньшей мере, жирными квартальными премиями. И, вообще, неизвестно, какие ещё серые схемы, могли использоваться для доступа к этим вожделенным заполярным деньгам.
Ну, а в случае провала? Кто нес ответственность в случае невыполнения проекта и провала партии? Да никто! Здесь работали профи, которые могли выйти сухими из любой пикантной ситуации. И вариантов для этого было множество. Ну, например, стандартная схема, узаконенная во всех сейсморазведочных службах страны: схема изменения и дополнения к проекту со стандартной формулировкой, “в связи со сложными сейсмогеологическим условиями.” В этом случае, содержательная часть проекта переписывается под опытные работы, а вожделенная смета, со всякими оговорками, слегка корректируется и остаётся без существенных изменений. Хотя, всем давно известно, что простых сейсмогеологических условий, в природе не бывает.

Конечно, иногда снимают и начальника партии. Чтобы что-то послужило, хотя бы, временным громоотводом. Ну, это уж был совсем высший пилотаж! В довершение ко всему, выполнение этого проекта возлагалось на нашу, недоукомплектованную и недосформированную партию, с утильным оборудованием, которой, к тому же ещё, руководил Казанова – Волков, разрывавшийся в это время между своей очередной пассией, юной радисткой Аней, и подготовкой партии к летним работам. Волков, конечно, и в подметки не годился Высоцкому из Хантов.

По правде говоря, отсюда, с Заполярных параллелей, его поведение на отчетном собрании и групповуха, которую он устроил мне, уже не казались такими уж сволочными. Но делать было нечего! Поезд уже ушел! И мне оставалось только одно: смириться, сесть за мою утильную СС-26-51Д и попытаться подготовить её и себя, к приближающимся речным работам на Оби. На календаре 14-ое июня. Весь наш флот выстроился у пирса. А мы все: отплывающие, провожающие и просто любопытные, столпись на деревянном пирсе. Мы, с полумесячным опозданием, готовимся к пробному выезду на Обь.
На пирсе почему-то пахнет рыбой и дует ветерок, от которого слегка волнуется Полуй. Волнуемся и мы все. А я, может быть, больше всех. Виноват или не виноват оператор в неудачах партии, но именно он – та фигура в партии, на которого вешают всех собак. Без лишнего пафоса ясно, что решается судьба партии, а пока я за пультом станции, от меня зависит всё или почти всё. Хотя, по большому счёту, на самом деле – если есть материал, то он есть, а если его нет, то его и не будет. Вот на пирсе стоят Волков с Краевым, в окружении других работников партии. Они о чём-то спорят и жестикулируют. “Что они обсуждают? Предстоящие проблемы или меню предстоящего праздничного стола в честь наших успехов?”
Но вот, на нашем флагмане “ Академик Заварицкий,” 150-ти сильном красавце “Ярославце,“ снятом с вооружения морском, сторожевом катере, начинает тоскливо и надрывно завывать сирена. И наша флотилия начинает медленно отчаливать от пирса.

Первым отчаливает сам “Академик Заварицкий,” вместе с причаленным к нему буровым монитором: буровым станком, смонтированном на П-образном понтоне. А за ним начинает отчаливать наша “Пышма,” с прикреплённой к ней, 500-метровой приёмной линией, с сейсмоприёмниками, установленными на бонах.
Она медленно, задним ходом, отрабатывает от пирса и потихоньку стаскивает наши боны, находящиеся на берегу, у самой кромки воды. Это маневрирование является сложным, поскольку самоходка дрейфует по течению, а боны, сталкиваемые рабочими с берега, тотчас прибивает к корпусу самой “Пышмы”. Я стою у капитанской рубки в напряжении и контролирую весь манёвр: “Не дай Бог, мы повредим приёмную линию в самом начале работ”. Но вот манёвр благополучно закончен, и мы направляемся на выбранный участок Оби, где намечено проведение пробных работ, прежде, чем начать работы на проектном профиле, на Оби.
Достигаем устья впадения Полуя в Обь. И тут нас поджидает первая неприятность. Наш капитан, не имея опыта буксировки 500-метровых бонов, совершает неадекватный маневр и боны прибивает к берегу. Прибрежные кусты яростно цепляются за нашу сейсмическую косу, срывают её вместе с сейсмоприемниками с бонов, и часть сейсмоприемников так и остаётся на дне Полуя. Вся последующая белая Заполярная ночь у нас уходит на ремонт и приведение приемной линии в рабочее состояние.
Наконец, мы занимаем свои исходные позиции, на облюбованном участке основного русла Оби. Шарина Оби здесь, около 30 км. Северный ветер, вместе с бурным течением Оби, создают впечатление маленького шторма и тут же начинают провоцировать у самых слабых из нас, что то наподобие морской болезни. А ведь именно отсюда, согласно проекту, мы за полтора месяца, должны были отработать речной, рекогносцировочный профиль до самой Обской губы, причем, со стандартной производительностью… многолетних Березовских речных партий.

Мы ждем штиля день, но он не наступает. Мы понимаем всю сумасшедшую абсурдность нашей затеи и с основного русла Оби уходим в её ближайшую протоку. В протоке – штиль. Зеркальная гладь воды. Играет рыба. Берега заросли кустарником, шиповником и какой-то северной осокой. Начинаем бурить. Вечная мерзлота. Мы отказываемся от гидромониторного бурения и переходим на долото. Наши полуобученные буровики ломают всё, за что берутся. Проходит три томительных часа, вместо проектных восемнадцати минут. Мы начинаем взрывать на 10-ти метровой глубине, результата нет, я начинаю понимать, что дело пахнет, не праздничным пирогом, а … керосином. Серия взрывов в воде. Наконец, от 30-ти килограммов, получаем слабые долгожданные отражения. Мы уже двое суток без сна и отдыха и без горячей пищи. Мы сломлены и подавлены нашими результатами. У нас сводят животы от голода и от наших неудач. И оправдываясь, что голод не тётка, мы на полных парах спешим обратно в Салехард. Опять причаливаем к тому же пирсу, от которого мы полные надежд отчалили всего лишь пару дней назад и на последнем дыхании, бежим в рыбкооповскую столовую, занимать места за столом с горячим питанием.