Преждевременная кончина





Май 1960. Наш полевой отряд стоит в 40 км от Тазовска. Над головой яркое Заполярное солнце. Мы все стоим на снегу у своих балков, полураздетые, полуодетые, скинув с себя осточертевшие за зиму полушубки. Мы стоим под потоком благодати и неги, льющемуся на нас с небес, вместе с теплом солнечных лучей. Мы стоим, и нам не верится, что это конец! Конец Заполярной зиме, с её запредельным холодом и с её сумасшедшей пургой, когда сутками сидишь в балке, не рискуя выйти из него, ни без надобности, ни по надобности . Мы стоим, мы не работаем. Накануне, у нас кончилась взрывчатка. Вот, вот должен появиться трактор с грузом взрывчатки. Вот он! Ещё немного и я снова начну оставлять за собой километры отстрелянных сейсмических профилей, и снова продолжу свою борьбу с этой упрямой структурой, которая, совсем как юная дева, не желает отдаться нам в руки и предстать перед нами во всей своёй первозданной красе. Но что это!? А где же взрывчатка? Ко мне подходит тракторист и передает мне записку. Я знаю, что в ней! -“Работы прекратить! Начать перебазировку отряда на базу! Краев” Из меня как будто вытащили становой хребет и я сразу обмяк. С начала полевых работ я жил под непрерывный аккомпанемент команд: -“Приготовиться! Внимание! Огонь!” Именно, под аккомпанемент моих команд, партия жила и шаг за шагом двигалась вперёд, к выполнению своих задач, несмотря на все препятствия, стоявшие на нашем пути. А что теперь?

Вот и традиционный, прощальный салют, по случаю окончания полевого сезона.  Я стою перед своим отрядом, почти 30 человек. Вот они – все такие разные. Но всех их сюда, на край земли, загнала безжалостная судьба в поисках заработка. Вот они стоят передо мной. Молодые и немолодые. Красивые и не красивые. Испитые и не очень. Работящие и забулдыги. Совестливые и без совести. Толковые и бестолковые. Но сейчас все они – мои родные, мои самые близкие люди на земле, Мои братья по крови и по оружию, потому что мы все вместе, бок о бок, рука об руку, проделали этот сумасшедший Заполярный путь, длиной в 220 погонных,сейсмических километров. Они знают это, и они стоят гордые за себя и друг за друга. Они стоят и, все как один, внимательно смотрят на меня – на 24 -летнего парня и ждут услышать нужные им слова .

-“Друзья мои,” – начал я. -“Мы прошли вместе трудный путь! Но я верю, что мы его прошли не зря! А когда здесь ударит фонтан газа, люди вспомнят о нас и скажут нам своё спасибо!” И в этом Заполярном зимнем сезоне звучат мои последние команды :– “Приготовиться! Внимание! Огонь!”   В воздух взлетает столб снега с грязью. Летят обломки ящика из под взрывчатки. Мы все дружно кричим:-” Ура! Ура! Ура! “В воздух летят наши шапки. Мы все стоим счастливые. Мы победили эту суровую Заполярную тундру, а заодно и самих себя. Я сказал пророческие слова про фонтан газа. А всё прочее: так это была обычная красивая ложь или туфта. Сердца людей в этот момент хотели услышать слова благодарности , и я пообещал им её, от имени потомков.

А почему все таки туфта?! Так ведь известно, что людская память и благодарность – это вещи тонкие. Полевой сезон окончен. Но вожделенная структура, так до конца, нам и не отдалась. Она виляла своей юго-восточной периклиналью, до самого последнего момента, совсем как уличная красотка виляет своим задом. То она ускользала от нас в одну сторону, то в другую, то начинала опускаться вниз и манила нас за собой. А мы потирали руки и считали, что она уже – наша! Но затем она возвращалась обратно, и мы оставались с носом. Нам не хватало каких – то 30-40 метров погружения, её юго-восточной периклинали, чтобы выложить её на стол Зап. Сибирским геофизикам и сказать: – “Смотрите, какую Заполярную кралю мы отхватили!”

Её размеры уже достигли 100-120 квадратных км, а амплитуда северо-западного борта приближалась к 80 м. Это была в этот момент – самая крупная структура на севере Зап. Сибири. Доразведку этой злосчастной периклинали мы отложили на будущий год. Краев, конечно, поспешил с окончанием работ. Мы могли, как минимум, отстрелять ещё километров 20! Но, не имея опыта зимних полевых работ,ему было трудно принять решение, и он просто решил не рисковать. Смешно! Ведь, вся наша полевая работа – это сплошной каждодневный риск. Я отдаю последние команды, залезаю в трактор и начинаю перебазировку отряда на базу. Все! Конец полевых работ! Конец сезона! Нет, для меня, это была его преждевременная кончина.

Я залезаю в трактор на своё любимое место, слева от тракториста. В тот самый угол, где я совсем недавно так яростно сражался за свою драгоценную жизнь. Не в этом углу и не этом тракторе, конечно! Соединяю руки в замок, засовываю их между коленок и предаюсь своим невесёлым мыслям, о своём ближайшем будущем. Я еду в Тазовск, на базу партии, с её замёрзших кучами помоек и бегающими среди них стаями голодных, полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами. Я покидаю “Город Солнца.”  Мы все покидаем наш Заполярный “Город Солнца.” Наш полевой отряд или наше мобильное поселение, было нашим “Городом Солнца.”

“А что хихикать то?” – Да, у нас не было тёплых туалетов, а всё остальное – так один к одному! Не было “праздных негодяев и тунеядцев” , не было мордобоя и насильников. Был “сухой закон”. Ну, не было заморских фруктов и бананов, зато в отношении осетрины, строганины и икры, мы были впереди планеты всей! Не было ни ксенофобий, ни русофобий и вообще, никаких фобий! И, наконец, я, начальник отряда – был верховным правителем или олигархом этого “Города Солнца.”  Это всё осталось позади! Теперь в Тазовске, до начала летних полевых работ, мы все будем обычными Тазовскими поселенцами и будем жить среди пьяных разборок и мордобоя!

Я сижу в тракторе на своём любимом месте: слева от тракториста. Мне порой кажется, что в тракторах я езжу уже с пеленок. Хотя, конечно, моя тракторная жизнь началась только в Хантах. Но, по настоящему, только здесь, в Тазовской тундре. И этим делом мне здесь приходилось заниматься вопреки моему желанию, но по жестокой нужде.
А где теперь будет мое место, на этой вонючей базе партии в Тазовске, с её Эверестами замёрзших помоек и экскрементов, и голодными стаями полудиких лаек-альбиносов, с голубыми глазами.
Она виляла своей юго-восточной периклиналью до самого последнего момент. Она то задирала её вверх и говорила нам. ‘Я – не объект Ваших поисков. Я – просто нос или структурный выступ на борту регионального подъёма! ” То вдруг она начинала потихоньку опускаться, как бы приглашая нас следовать за ней и говоря нам – “ Я и есть та структура 3-го порядка, перспективная на УВ, которую Вы ищете.” Ах! Как нам не хватает этих проклятых Заполярные 40-50-ти градусных морозов с их сногсшибательными и вьюгами! Но нет! Их их уже нет и в помине!

Поэтому, имея хотя и сугубо предварительную, структурную карту северной периклинали, выявленного поднятия, полученную в результате работ в зимнем сезоне 1959/60 г., мы считали своим долгом заложить скважину не в п. Тазовском, как это предлагалось экспедицией, а в 12 км к юго-востоку от него.
Предлагаемая нами точка (мыс Мамеевский) попадала в контур наиболее приподнятой части, исследованной к тому времени, площади структуры. Препирательства с экспедицией продолжались по радио около месяца. Благодаря поддержке Г.Д. Суркова, победила наша точка зрения. И вот результаты второго зимнего сезона подтвердили, что точка
для бурения скважины Р-1 оказалась, действительно, в присводной части Тазовского поднятия и вероятность подсечения скважиной залежей нефти и газа, если они есть, становилась значительной.
Операторская работа на Заполярном профиле имеет свои отличительные Заполярные особенности. Здесь нет того ритма работы, который присущ южным партиям. Здесь мне нужно сделать в лучшем случае 4 сейсмограммы за сутки. И кажется, что всё остальное время, я могу валяться на своих операторских нарах и слушать в свободном доступе томные и зовущие голоса Западных див, или листать, привезенный оленями, последний глянец.

Увы, здесь всё с точностью до наоборот! Я здесь в напряжении, все 24 часа. В лучшем случае, могу спать только урывками. Ночью мне, естественно, не до сна, потому что, именно на это время суток, в основном, приходятся те короткие интервалы затишья, которые позволяют нам зарегистрировать качественные сейсмограммы, с минимальным уровнем ветровых помех. А днём! Днем я должен быть готов поймать затишье, если оно  наступит. И вообще день на профиле – это есть рабочий день и у людей всегда возникают вопросы, которые требуют моего участия.

Вообще Заполярный полевой сейсмоотряд, чем-то напоминает экипаж небольшого судна, а наша месячная вахта – месячное каботажное плавание. За бортом, вернее, за пределами балка – минус 40, с пронизывающим ветром, а каждый балок: маленькая,уютная кают-компания. Днем, Вы можете удалиться от отряда только в пределах видимости балков. Иначе, Вы сразу же теряете ориентировку и шансы возвратиться обратно, в свою уютную и тёплую кают-компанию. Ночью же или в пургу – эта дистанция определяется  светящимися фарами, круглосуточно работающих тракторов. Здесь круглосуточно накалены чугунные буржуйки. И это моя головная боль. Каждый год, зимой, в Западносибирских сейсмических партиях, горят балки и, порой, вместе с их обитателями. Я не забываю об этом ни на секунду. Первый взгляд при входе в любой балок, в окрестность буржуйки: – “Не виднеется ли, предательская баночка с соляркой?” Наказание следует беспощадное – вплоть, до отправки на базу.
Ночным бдением занимался я сам. И  никому не доверял его, хотя бы потому, что только я, по колебаниям гальванометров своего осциллографа, мог сказать: можно работать или нет.

Заполярная ночь. Я сижу в своём полутёмном балке. Из батарейной “Родины,” из горлышка заокеанской шансонетки, льётся томное эротическое танго, прерываемое время от времени, мощным всхрапыванием со свистом, моего помощника, моего верного Санчо Панчо – Левы Кузнецова. Мы с Лёвушкой были одного поля ягоды. Мы были заводные до ужаса. Кажется, на спор или на слабо, мы готовы были снять с себя штаны и голыми задницами, сесть, хоть на сковородку с раскалённым маслом. Свои задницы сразу мы насиловать не стали, только потому, что решили проделать это сначала с нашими бесшабашными головами. И мы при первом же удобном случае на слабо, выкинули свои ушанки в ближайший Заполярный сугроб до ближайшего Заполярного лета. Аналогичные процедуры с полушубками и прочей одёжной атрибутикой, мы решили отложить до лета. Не всё сразу! Step by step!

Я включаю станцию и пристально вглядываюсь в колеблющиеся, световые зайчики гальванометров. Ветер, похоже, стихает и фон микросейсм позволяет мне начать работать. Я осторожно расталкиваю своего Лёвушку, вызываю на связь взрывников, начинаю готовиться зарегистрировать очередную сейсмограмму и к началу ночных, Заполярных, сейсмических работ. Мне надо отстрелять с двух взрывных пикетов, расстановку приемной линии, на которую мы переехали накануне, и которую мы не смогли отстрелять, из-за поднявшегося ветра.

Взрывники с заряженными и залитыми скважинами, у меня на связи и ждут моих команд. Глушатся трактора, тарахтящие здесь круглые сутки, всю Заполярную зиму,Я включаю аппаратуру. Жду, пока она войдёт в режим. Выключаю освещение балка. Я принимаю сейсмограммы только на коленки. У меня не может быть посередине этой Заполярной ночи, никаких сбоев из-за лентопротяжки. Ну с Богом! Гремит один взрыв. Потом – другой. И вот уже слышно отрывистое хлопанье тракторных пускачей, сменяющееся  привычным равномерным тарахтеньем мощных тракторных дизелей. И вот уже наша станционная дива – Флёра, с белоснежными воротничками, отутюженными небольшим чугунным утюжком, который всегда в балке при ней, кладет мне на стол сначала одну сейсмограмму, потом вторую. Всё в порядке. Я заказываю взрывникам заряды на следующую стоянку.

Переезд! Идут поднимать на ноги мою девичью сеймобригаду. На это обычно уходит до 30 минут. Но что это?! Проходит 30 минут. Я не слышу привычного девичьего гомона и не вижу девичьих фигурок. Проходит 1 час. То же самое. Наконец, приходит Флёра и потупись, смущенно говорит: “Девочки не хотят выходить”. Что?! Я не ослышался. Это что “Локаут?! Бунт на корабле?!” Это что, они взяли пример с меня?! Но я не Волков! И я от сейсмокосы их отлучать  не буду! Мало того, я им дам досмотреть их ночные рандеву во сне, с любимыми. Мы с Лёвушкой, действительно, не стали больше тревожить девочек. Собрались и вышли собирать приёмную линию вместо них. На это у нас ушло два с лишним часа. Потом мы переехали на следующую стоянку и установили приёмную линию там. И опять у нас на это ушло столько же времени. Но к этому моменту, уже поднялся ветер, который и не дал нам начать работать на новой стоянке. Вообще, прежде чем начать взрывать и регистрировать отражения, мы обычно дожидались, пока Заполярная позёмка не укроет плотным саваном нашу приемную линию, и не сведёт к минимуму, постоянные ветровые помехи. Но вот в  балок начали заглядывать  выспавшиеся и отдохнувшие девушки, а мы продолжили обычный, каждодневный, взаимный обмен любезностями и комплиментами, посреди снегов Заполярной тундры.




19.Технология.

Начало работ на Заполярном профиле сразу же потребовало от нас внести серьёзные коррективы в привычный распорядок работ на сейсмическом профиле. При первом же включении моей ПСС-ки зайчики осциллографа сразу показало, что , что наша приемная линия полностью находится во власти Заполярного ветра и она не сможет зарегистрировать слабые и немощные, глубинные отражения. Все наши отчаянные попытки и ухищрения ни к чему кардинальному не привели. Однако мы обнаружили, что в Заполярной стихии есть ритм или два окошка, когда она ослабевала и затихала. Одно окошко приходилось на дневное время, а другое – на 3 часа ночи местного времени. И мы подчинились ритму стихии и вписались. в эти окошки. Мы работали по двух точечной схеме сейсмических наблюдений, когда приёмная линия располагается посредине взрывного интервала, а взрывы производятся в скважинах, расположенных на концах приёмной линии. Длина взрывного интервала или расстояние между взрывными скважинами составляла 1000м, Наша 24-х канальная станция при наблюдениях располагалась посередине этого интервала, к ней подсоединялись две 12-ти канальные сейсмические полукосы длиной по 500м,, сделанные из хлорвинилового провода, а на каждом канале для повышения чувствительности канала и борьбы с ветровыми микросейсмами “сидели” по семь сейсмоприёмников, расположенных через 5м., причём размотка сейсмических полукос и установка сейсмоприёмников на профиле производилась .со специальных саней, буксируемых трактором. Наша сейсмобригада состояла из пяти девушек, сбежавших в поисках более престижного заработка из местного рыбокомбината, на котором работало до 100-ста девушек, завербованные в разных уголках Советского Союза. Руководил сейсмобригадой бывший зек – Василий Губарев. При выполнении наблюдений у станции всё время находились два трактора. Один трактор после отстрела стоянки обеспечивал смотку двух полукос приёмной линии с сейсмоприёмниками, другой сразу же начинал перевозить балок станции на новую стоянку. После этого он возвращался за балком сейсмобригады. А второй трактор после смотки приёмной линии перевозил сейсмобригаду на новую стоянку и начинал размотку приёмной линии. Операции смотки и установки приёмной при нашей Заполярной технологии сейсмических наблюдений являлись предельно сложными и требовали от девушек сейсмобригады, всё время находившихся в непосредственной близости от 15-ти тонной махины С-100, и от трактористов предельной концентрации, поскольку они выполнялись при любой температуре и в любое время Заполярных суток. Малейшая оплошность тракториста в этих условиях могла привести к тому, что под гусеницами его трактора могли оказаться девушки, Но наши трактористы, при всех их слабостях, были высочайшего класса, и за весь полевой сезон у нас, “слава Богу”, не было ни одного чп. Возбуждение сейсмических колебаний в земле мы производили во взрывных скважинах. Согласно нашему проекту для этого мы должны были бурить в вечной мерзлоте скважины глубиной до 20-ти метров и с самого начала опытных работ мы поняли, что это будет одной из головной болью нашей заполярной разведки. Согласно проекту мы должны были использовать почерпнутую из литературы технологию бурения с выносом шлама из скважины воздухом. Наши обшитые досками станки разведочного бурения УКБ-2-100, снятые с шасси ЗИЛов и установленные на санях вместе с компрессорами для продувки воздухом, по меткому выражению Краева, напоминали собой бронепоезд времён гражданской войны, и могли пробурить только 4-5 метров. Потом их прихватывало намертво, либо они ломались до этого и мы сразу отказались от этой воздушной технологии.. Мы были уже в глубоком отчаянии от этого бурового блефа, когда решили попробовать бурение традиционными в Зап. Сибири шнеками. К нашему великому удивлению нам удалось пробурить за 8 часов скважину до 10м. Мы срочно заказали новые шнеки в Салехарде и отныне бурили только ими. Помимо самого бурения другой серьезной проблемой у нас стала проблема укупорки скважин. Укупорка взрывных скважин водой всегда являлась необходимым элементом технологи сейсмических наблюдений Методом Отраженных Волн или просто МОВ Рекомендованные нам наивные попытки укупорки скважин снегом при наших 50-ти килограммовых зарядах, естественно, никакого результата не дали. Прорывом в этом направлении у нас явилась только водовозка с подогревом и автоматическим забором воды. При сейсморазведочных работах в тайге эта проблема не стоит так остро. Там нет вечной мерзлоты и водоносный горизонт залегает высоко и подпирает поверхностные воды. И там основная проблема – как затолкать заряд в насыщенные водой песчаные слои или плывуны. Ну а на болотах, как на болотах, есть только одна проблема – как не утонуть в них, к тому же, все сейсморазведочные работы на настоящих Сибирских болотах всегда являлись бесполезной тратой человеческих ресурсов и расходных материалов. У нашей водовозки были два гофрированных шланга. Один шланг подсоединялся к фильтру воздухозабора трактора и обеспечивал необходимое разрежение внутри корпуса цистерны для набора воды, а другой – для забора воды из проруби и для спуска её в скважину. Скважины бурились двумя буровыми бригадами. Каждая бригада состояла из бур. мастера и двух помощников. У каждой бригады был свой балок, который всегда находился около них, когда они бурили очередную скважину и один трактор на оби бригады. На каждом пикете бурились по две скважины глубиной не мене 10м., а взрывы для повышения качества сейсмического материала производились только в новых скважинах. Как только скважины была пробурена, бригады переезжали на следующий пикет. Все взрывные работы при нашей двух точечной системе наблюдений выполнялись двумя взрывными бригадами, которые состояли из взрывников и их помощников. Взрывники находились во взрывных балках, которые перемещались по профилю по мере его отстрела. Разбивка профилей и привязка их к жёсткой топо-геодезической сети выполнялась топографом с помощником. Они выезжали на профиль по мере надобности на оленях и останавливались в одном из буровых балков. Стандартная величина заряда в условиях нашей вечной мерзлоты равнялась 50 кг, в то время как в обычных породах в Хантах она не превышала 5кг.Такая величина вызывала у взрывников дополнительные трудности, как приготовлении заряда, так и при погружении его на необходимую глубину. Одним из самых уязвимых мест в нашей технологии работ была связь полевого отряда с базой, вернее ее отсутствие. В полевом отряде были две радиостанции типа “Урожай” для передачи отметки моментов взрыва, Обе радиостанции дышали на ладан и я дрожал над ними весь полевой сезон, А связь с базой я поддерживал нарочными, в качестве которых выступали каюры-ненцы на оленьих упряжках, арендованных в Тазовском совхозе. При этом, путешествовать на этих упряжках можно было отважиться только в ненецкой униформе – малице, чуни и пр. Те же самые олени доставляли нам на профиль почту, газеты и журналы, а также продукты. В экстренных случаях, когда кого-то нужно было отправить на базу или срочно заменить сломанную деталь, я использовали трактор, но при этом я всегда сам сопровождал тракториста, в противном случае, он мог спокойно гулять там вместе с трактором не один день. Но самой серьёзной проблемой для меня был выезд полевого отряда для отдыха на базу после месяца работ в тундре, В этом случае после 3-4-х дней непрерывных пьяных разборок, как правило, с мордобоем мне приходилось прилагать отчаянные усилия, чтобы возвратиться на профиль без потерь.. Суточные ритмы погоды в Тазовской тундре в свою очередь серьёзно усложнили мой распорядок операторской работы. У меня уже не было того привычного ритма работ, который я имел во время зимних работ в Хантах. Здесь в наших условиях я мог принять в идеальном случае 8 сейсмограмм за сутки или отстрелять 4 км профиля, что по времени могло, в общей сложности, составить до 14 часов. И казалось, что всё остальное время я могу валяться на втором этаже операторских нар или листать привезенный оленями последний глянец. Увы, здесь было всё наоборот! Я здесь был в напряжении все 24 часа. В лучшем случае я мог спать только урывками. Ночью мне, естественно, было не до сна, потому что именно на это время суток приходились те короткие интервалы затишья, которые позволяли нам зарегистрировать качественные сейсмограммы с минимальным уровнем ветровых помех. А днем я снова должен был поймать желанное затишье, и кроме того, я должен был находиться в контакте со своим рабочими на профиле. И, в первую очередь, с буровиками. Буровики в моём отряде – это были крутые мужики, которые в Зап. Сиб. сейсмопартиях прошли огонь и воду и за лексикой из трёх и более букв в карман не лезли. За день каждая из двух бригад буровиков должна пробурить как минимум три 10-ти метровые скважины. Но бурение каждой скважины шнеками – это 7 часов непрерывных спуск-подъёмных операций с полутораметровыми шнеками на 40-ка градусном морозе с ног до головы в буровом шламе на пронизывающем арктическом ветре при непрерывном натужном ууууууууу ууууууууу ууууууууу и снова уууууууу гудении двигателя бур. станка. Здесь нельзя остановиться и пойти погреться в балок. Колонну шнеков тотчас же прихватит в скважине, и она навечно останется там. Это был передний фронт наших работ и я часами стою с буровиками. Я должен был показать им, что я с ними, что я разделяю их адский труд и своим присутствием подбодрить их. Но иногда, мне, все-таки, с грехом пополам, удаётся отоспаться на профиле – это когда на профиле наступает “конец света“. “Конец света“ наступает невзначай и ничто не предвещает его. Обычный ветер и позёмка начинают постепенно усиливаться. Ветер начинает подвывать и в считанные минуты берёт верхнее ”ля” и достигает силы штормовых баллов, а позёмка начинает свой сумасшедший танец вокруг наших балков, и заодно с ветром отчаянно пытается разнести их в щепки или хотя бы опрокинуть их навзничь Наши балки трещат, а мы, вместе со своими надобностями, сутки .сидим в балках – “ни живы, ни мёртвы”, но вдруг всё также неожиданно кончается, и мы все хором выскакиваем из балков и разбегаемся по своим надобностям в разные стороны обозримой на километры Заполярной тундры.

01. Сопливый мальчишка.

Наш белоснежный красавец речной лайнер “ Ленинский Комсомол” стремительно поднимался в Высокие Широты. Мы шли, прижимаясь правому берегу. Совсем рядом с нами на крутом 20-ти метровом обрывистом песчаном берегу стояла сплошная зеленая стена из величественных и неприступных в своей красе корабельных сосен, кедров и раскидистых елей. Но время от времени из этого ряда кто-то прямо на наших глазах вдруг срывался вниз по обрыву и вот уже этот таёжный красавец или красавица беспомощно болтается как щепка и несётся в мутных водах величественной и безжалостной Оби. А на берегу стоит и дожидается своей печальной участи очередная жертва . Она ещё стоят в своей таёжной красе. По её блестящей коре ещё струится янтарная смола, её ещё венчает пышная вечнозелёная крона, в которых скрываются полновесные чешуйчатые шишки, готовые дать жизнь следующему поколений таёжного чуда. Но нет! Её час уже пробил, её уже ждет внизу ненасытная Обь. Идёт безжалостная и бескомпромиссная борьба двух стихий – стихии водной и таёжной, в которой повинны силы Кориолиса, отклоняющие вправо все реки северного полушария, текущие на Север и влево все реки южного полушария, текущие на Юг. . Вот уже позади остался посёлок Берёзово, где в 200 лет назад доживал свою блестящую жизнь опальный царедворец Петра и Екатерины – граф Потёмкин , и где совсем недавно в 1953 году нежданный газовый фонтан газа из опорной скважины сообщил стране о неизведанных ещё богатств недр Западной Сибири.
Наш лайнер продолжает свой настойчивый бег к Полярному кругу, за которым лежит неизведанная и таинственная Арктика. и сам его Величество Ледовитый Океан. И сейчас именно здесь страна собирается перевернуть и прочитать первую страницу своих Арктических нефтяных и газовых богатств – но смогу ли я быть участником этих событий? Мы продвинулись на Север ещё выше. На палубах – холодно и по ним временами гуляет позёмка. В лицо дует пронизывающий ветер, наполненный колючими снежинкам. Картина на берегу разительно переменилась. Мимо уже проносится стена из белоствольных берез. Листьев на них ещё не было и они стояли ещё нагие в своей первозданной белоснежной красе. Но вот и берёзы постепенно сменяются чахлыми деревцами окруженные северным колючим кустарником. Обь раздалась. Но её левого берега за бортом как и не было. Где-то там, вдали с трудом можно разглядеть залитую пойму с протоками, старицами, озерцами и островками с чахлыми деревцами и пышным кустарником, А ещё дальше поднималась такая же не приглядная голая первая надпойменная терраса. Это всё, что оставила Обь от некогда царившего здесь таёжного чуда.
Шёл третий день нашего плавания. Раннее утро. Пасмурно. Сыро. Моросит мелкий июньский дождик. И вот уже последний поворот. Наше судно, на сбавляя хода закладывает правый вираж и входит в устье Полуя. Ещё пару часов и мы на траверсе Салехарда – столицы Ямало-Ненецкого нац. округа. Все спускаются с верхней палубы и начинают готовиться к высадке на долгожданный берег.. На теплоходе царит радостная суета, связанная .с окончанием надоевшего уже всем плавания
Вот показывается причальный дебаркадер пристани с огромной вывеской “Салехард”.Мы – за Полярным кругом. Вернее точно на Полярной параллели. За дебаркадером, чуть выше на берегу виднеется стандартное голубоватое здание самой пристани, где находятся билетные кассы, буфет, комната матери и ребёнка, туалет, администрация и прочие портовые службы
Следует привычный обмен приветственными гудками и начинается процедура швартовки лайнера к дебаркадеру пристани. Теплоход на малых оборотах ложится в дрейф напротив дебаркадера и начинает подрабатывать к нему к нему боковым трендом. Матрос на носу бросает чалку на дебаркадер. Там её ловко, вытягивают с теплохода причальный канат с петлёй на конце и надевают её на кнехты дебаркадера. Теперь начинаются причальные па нашего теплохода. Он то отрабатывает, то подрабатывать к дебаркадеру и. одновременно наши матросы выбирают швартовые на носу и на корме пока они не натягиваются как струны. Но вот швартовка закончена. Наш теплоход намертво припаркован к отбегавшим свой век причальным ЗИЛовским покрышкам, сплошь опоясывающим борт дебаркадера.
Мы уже все толпимся на нижней палубе. Матросы открывают состыкованные причальные проходы в бортах дебаркадера и теплохода В проходы ложится широкий трап с поперечинами. И вот старшой уже даёт отмашку на выход…
И все бросаются на трап в проход на дебаркадер, работая локтями, оттаптывая друг другу ноги как будто позади остаётся не трёхпалубный комфортабельный “Ленинский комсомол” а тонущий и гибнущий “Титаник”. Я не отстаю и тоже бросаюсь в проход на дебаркадер, чтобы скорей выбраться на берег, чтобы , наконец, почувствовать под ногами твердую землю, которая уже начала ускользать у меня из под ног в Хантах. Но твёрдой земли, как таковой , под ногами не оказалось. Под ногами – оказались полуразрушенные полусгнившие мостки, проложенные через чёрно-бурую пузырящуюся жижу и казалось – ступи в неё нечаянно ногой – что так и останешься в ней навечно. По этим мосткам я дошёл до центра Салехарда, где без труда узнал местоположение экспедиции с координатами, которые у меня сразу же вызвавали ассоциацию с морем – Ангальский мыс Я шёл по мосткам, проложенным справа от дороги, ведущей в сторону Ангальского мыса. Сама дорога представляла собой последовательность луж различных размеров и различной глубины, сообщающихся и не сообщающихся между собой и трудно было понять, какой же вид транспорта обеспечивает экспедиции надёжную связь с остальным миром . И можно было предположить, что это только экспедиционные трактора и вездеходы… По обеим сторонам дороги стояли аккуратные серо-голубые домики частных владельцев из щитовых панелей и с резными наличниками. Перед каждым таким домиком был палисадник, огороженный штакетником. В палисадниках виднелись чахлые деревца и кустарник, а за домами виднелись огороды, без всяких признаков зелени, а за ними с обеих сторон были пустыри. .. Я бодро шагал по серым мосткам под серым пасмурным небом. Мне было 24. И я был полон сил, надежды и молодости..
Серо-голубые домики с резными наличниками исчезают. Начинают появляться непонятные вытянутые строения, выстроившиеся в шеренги друг за другом .и похожие на конюшни с маленькими оконцами наверху.
Это были остатки “ЗОНЫ”, а непонятные строения – бывшие бараки политЗЕКОВ Страны Советов. В одном из таких переоборудованном и переустроенном бараке и расположилась Ямало-Ненецкая комплексная геологоразведочная экспедиция или ЯНКГРЭ. Через обязательный здесь для всех жилых помещений тамбур я вошел в экспедицию .В приёмной мне сообщили, что всё начальство в разъезде и вернётся не ранее 3-х дней. Огорчённый я пошёл выяснять свою судьбу в отдел кадров.
В отделе кадров я было начал , что я – оператор из Ханты-Мансийска, но Бован…”Так Вы – Шарафутдинов Марлен Салихович”, перебила меня тотчас женщина -начальник кадров – “А мы Вас ждем!”
“Меня ждут.” У меня перехватывает горло. Неизведанное доселе в жизни чувство охватывает меня. “Меня ждут? Меня -вчерашнего сопливого мальчишку из далёкого Ташкента ждут здесь в Заполярной экспедиции, чтобы начать разведку недр Арктики..” Я написал свою короткую немудреную биографию и начал заполнять Листок учёта кадров с его многочисленными дурацкими вопросами. В графе “Есть ли у Вас родственники заграницей ?”, я ответил –“Нет.”. И это было правда. А в графе “Были ли Вы заграницей?” Я тоже ответил – “Нет.”. А это было уже неправда.