Жорес.





В Тазовске, срываются сроки ввода строительных объектов. И об этом стало незамедлительно известно в Салехарде, через нашего главбуха – Рудых, исполнявшего по совместительству, как ему и было положено, обязанности тайного, финансового осведомителя ЯНКЭ. И к нам едет… Нет! Не ревизор, а Иван Федорович Морозов – собственной персоной. Нас всех собрали в самой большой комнате, которая была в распоряжении партии и предназначалась для таких целей, где Иван Фёдорович начал зачистку нашей партии. Он метал гром и молнии, а мы все сидели ни живы, ни мертвы. Это было  у нас, у всех в крови. Мы с детства были обучены, что во всём и всегда виноваты. Нас этому обучали в школе, на пионерских собраниях. Потом это обучение продолжили в той же школе, но уже на комсомольских собраниях. И вот теперь это продолжалось здесь.

Иван Фёдорович был крутым мужиком и мастером таких зачисток. Нас обвиняли в том, что мы срываем планы строительства домов и балков, что на календаре уже ноябрь, что мы не готовы к полевым работам, что уже наступили холода, что мы не умеем бурить в мерзлоте, что мы не отремонтировали наши утильные трактора и что мы… что мы срываем выполнение директив 20-го съезда партии. И ещё, Бог знает в чём. Мы все сидели под этим потоком обвинений, который изливался на нас и на Волкова, из лужёной глотки Ивана Фёдоровича, и покорно кивали своими головами. Самое смешное в этом спектакле, что под этим холодным душем, прежде всего, а может быть, и только они, должны были сидеть: сам Морозов, Бованенко и прочие экспедиционные лица, которые спроектировали и запустили этот сумасшедший, неподъёмный проект века, который включал в себе все, ну вот разве только, не покорение Северного полюса.

Кивал своей головой  и Владимир Иванович. Он уже напрочь забыл… У него уже вылетело из головы, что именно он, на пустом месте из никого и ничего, организовывал нашу партию. Что худо или бедно, при его участии, мы отработали, в тяжелейших условиях 114 км. речных профилей, в неизведанном и бурном низовье.Оби. Что так или иначе, он отвечал за погрузку и разгрузку негабаритного оборудования партии, на лихтера на причалах, без кранов. Что кто, как не он, завёз в Тазовск строителей, и начал строить балки, собирать щитовые дома. И, наконец, главное, что худо или бедно, а мы готовы начать стрелять, наши зимние профиля. Всё это забыл начисто – с испуга, наверное, и он смиренно сидел, покорно кивая своей, уже седой головой босиком. Так выучила его родная Коммунистическая партия, членом которой он был уже много лет. И никто не встал на ноги и не стал защищать ни себя, ни Волкова. Таких сумасшедших не нашлось. Не был сумасшедшим и я.

Свою пламенную речь Жореса, Иван Фёдорович закончил обещаниями оргвыводов. И всем было ясно – каких, и в отношении кого. Я понял, что стул под Волковым начал шататься, и это было для меня немаловажным Иван Федорович не забыл и про меня, и про мои излишние амбиции. Ну и что. Что скрывать. Да, у меня были амбиции. Я был молод и честолюбив, готов был вырвать из своей груди сердце, и как Данко, повести за собой нашу партию, на поиски углеводородов. Ну и что! Разве, это плохо? Или Иван Фёдорович имел в виду моё амбициозное обращение, с его любимой овчаркой в Увате?




Операторские гены




Пом. оператора в партии, был Юрий Ратовский. И тут мне крупно повезло. Это был идеальный случай. Исполнительный. Работящий. Спокойный. Сообразительный. Этот неполный перечень его качеств говорил о том, что здесь мне действительно крупно повезло. Он не рвался сесть за пульт станции, видимо, прекрасно понимая, что состояние дел в партии не такое, чтобы открывать в ней курсы молодых операторов СС. Вообще становление сейсмического оператора – дело достаточно тонкое и надо иметь определённую генетическую предрасположенность к этой, отнюдь не такой простой, профессии, как это может показаться на первый взгляд. Сложность здесь заключается в том, что оператор, в процессе своей работы всё время находится под прессингом двух противоположных процессов. С одной стороны, он должен контролировать всех и всё происходящее на профиле, в пределах линии наблюдения: людей, технику, готовность скважины, взрыв пунктов и пр. С другой стороны, он должен полностью сконцентрироваться на подготовке аппаратуры, к приему очередной сейсмограммы, скорректировать параметры аппаратуры, с учётом последней сейсмограммы. И, наконец, безошибочно принять сейсмограмму. Нет, нет! Это, конечно, не посадка или взлёт Боинга, с 350-тью пассажирами на борту, но, что-то от этого здесь есть.

На станции, в рабочем отсеке самоходки, царит привычный полумрак и тишина. Никого посторонних. Только помощник и проявительница. Я готовлюсь принять сейсмограмму. Сначала контроль приёмной линии. Я щелкаю по тумблерам каналов приемной линии и убеждаюсь, что все её каналы подключены к сейсмостанции. Вызываю на связь очередного взрывника. Предельно короткий диалог. “Работаем?! – Работаем!” Включаю питание усилителей и высокого напряжения. Пошёл отсчет времени. Я могу держать усилители станции под напряжением, не более 5 минут. Включаю питание осциллографа. Включаю питание моторчика отметки времени. Скользящим движением пальца руки запускаю его с первой или со второй попытки. Моторчик отвечает привычным дребезжанием и гудением. Всё в порядке! Станция к работе готова! Я переключаю своё внимание на зеркальца или зайчики гальванометров в окошке осциллографа, которые через усилители сейсмостанции, подсоединены к сейсмоприемникам приёмной линии. По лёгкому дребезжанию гальванометров я убеждаюсь, что у меня работают все каналы приёмной линии и что шум микросейсм не превышает допустимой нормы. Приёмная линия готова! Напряжение нарастает! Запрашиваю у взрывника отметку момента. Есть отметка момента. Нажимаю кнопку ЭРУ – экспоненциального усилителя и выравниваю будущую запись по амплитуде. Теперь я одновременно контролирую состояние аппаратуры и состояние приемной линии. Напряжение достигает предела! Даю команды: “ Приготовиться! Внимание!” Ещё не поздно скомандовать.- “ Отбой!” Если что не так, но всё в порядке. Я включаю лентопротяжку и начинаю запись. “Огонь!” Я отдаю эту немирную команду в мирное время, потому что на войну я опоздал на 10 лет…

Я отчетливо помню. Ночь. Станционные пути в окрестностях Ташкента. Товарные вагоны с воинским эшелоном. Слёзы. Поцелуи. Моя мама провожала своего брата и моего дядю на фронт. С фронта он не вернётся. Счастливец! Что может быть прекраснее смерти за Отчизну!

Звучит взрыв. Вот срыв отметки момента, вот приходит прямая волны. Я отжимаю кнопку ЭРУ. Приходят отраженные волны. Я оцениваю приходящую виртуальную сейсмограмму. Ещё 2-3 секунды регистрации и я выключаю мотор лентопротяжки и питание станции. Вынимаю приемную кассету с сейсмограммой из осциллографа, передаю её на проявление и готовлюсь принять решение. Если наблюденная виртуальная сейсмограмма достаточно качественная, я сразу даю команду на переезд. В противном случае, дожидаюсь проявления сейсмограммы для анализа и принятия решения. Я не знаю брака в работе, потому что знаю, какой тяжкий и непосильный труд рабочих, лежит в каждой сейсмограмме, которую необходимо принять. И я сажусь за пульт сейсмостанции с мыслью: – “Кровь из носа, но сейсмограмма …” Мне на стол для просмотра кладут влажную проявленную сейсмограмму. Всё в порядке! Я задаю взрывнику величину заряда на следующий пикет. Вперёд! Запускают дизель самоходки. Выбирают якорь. Мы переезжаем на очередную стоянку. Мы движемся на Север. Мы ещё на 250 метров ближе к Северному Полюсу.