“Лишь бы человек был хороший.”




1959 год. Салехард. Наш белоснежный лайнер, “ Ленинский Комсомол”, линии Тюмень – Салехард, причаливает к дебаркадеру пристани, в Салехарде. Натянуты, как струна, швартовые канаты. Открыт причальный проход в борту теплохода. Лежит широкий трап с поперечинами, чтобы, не дай Бог, мы не заскользили по нему, и вот я, с толпой, уже бывших пассажиров, с нетерпением устремляюсь, сначала на дебаркадер, а потом и на берег Полуя, чтобы поскорее ступить на твёрдую землю Салехарда. Но твёрдой земли, как таковой, у нас под ногами не оказалось… Под ногами отчаянно скрипели уже изношенные мостки, с многочисленными дырами и проломами в них, и нужно было тщательно смотреть вниз, чтобы нога не угодили в одно из них и, чтобы какая-нибудь из уже оторванных досок в этих мостках, не сыграла и не ударила бы тебя по темени. Кругом виднелись огромные лужи воды и было похоже, что здесь недавно прошел дождь или ливень. Ну, а по обоим сторонам этих мостков, хлюпала и пузырилась черная жижа. Казалось, стоит только оступиться и шагнуть в неё, как от тебя, через несколько секунд, останутся только эти хлюпающиеся и лопающиеся пузыри. Я прошел немного по  мосткам, приноровился к ним и бодро зашагал так, как будто я шагал по Салехардским тротуарам, всю свою прошлую жизнь.

Мой путь лежит в Ямало-Ненецкую комплексную, геофизическую экспедицию или просто в ЯМКГЭ. Об автобусе не может быть и речи. Кругом всё серо. Серые мостки, лежащие на серой земле, серое свинцовое небо над головой, серые деревянные дома с серыми заборами и палисадниками по сторонам, кругом ни единого зеленого деревца или кустика. Это и есть Заполярье. Я шагаю уже почти два часа. Но вот уже окраина Салехарда. Кругом вытянутые одноэтажные дома, барачной архитектуры, очень похожие на сараи. Это – остатки бывших лагерей.

В основном, это были лагеря политзаключённых. Раньше, здесь размещались круги ада, а теперь обычные конторы и ремонтные мастерские. В одном из таких реанимированных бараков, я нахожу ЯНКГЭ. Главный геофизик экспедиции, Бованенко, которому я дал согласие о переводе в эту экспедицию, оказался в отъезде, но это не приносит мне никаких хлопот. Меня здесь ждут. Я отдал свои документы в отделе кадров, и дождался, пока заполнили моё личное дело. Я сидел в отделе кадров и думал: – “Как меняются времена.  Два года назад, я точно так, сидел в Тюменском тресте, перед тамошними функционерами и канючил себе место оператора. А сейчас – стоило мне только заикнуться, и я уже оператор Заполярной с/п. Закинув свои вещи в общежитие, зашагал в посёлок “Мостострой,” на пирс экспедиции, где полным ходом шла подготовка к летним, речным работам Тазовской c/п 59-60, куда меня определили оператором.

Вот и мой начальник, Владимир Иванович Волков. Он оказался, ничем не примечательным мужчиной, лет пятидесяти с небольшим, невысоким, худощавым. На его, слегка заострённым и птичьем лице, сидели небольшие, бегающие серые глаза. У него были суетливые манеры и привычка всё время потирать свою серебристую голову-босиком, во время разговора. Он был окружен кучкой недовольных рабочих, которым он как-то неуверенно, что-то пытался доказать или объяснить. Через пару дней я уже знал, что он практик с большим опытом работ в сейсмических партиях, а главное, что он – профи-ловелас и любитель клубнички. “Ну, и что” – сказал я себе. -” Во-первых,  мало ли, что там болтают. И потом, любовь и любовные игры – это сама жизнь, а кто может остановить или запретить жизнь, даже в сейсмических партиях. И вообще, кто из нас – грешных мужчин, не желал и не желает полакомиться этой ягодкой в столовых жизни, особенно в столовых Сибирской жизни, с их бедным и постным, рыбкооповским меню. Ну, и вообще, как говорят в таких случаях, лишь бы человек был хороший, а мне главное, чтобы  не мешал работать. И на это можно надеяться, потому что, каким бы дебильным Казановой он не был, он должен понимать, что мы с ним в одной лодке.”